Изо рта мужчины вылетают диковинные буквы – слепляются в бессмысленные слова и, колыхаясь, улетучиваются пузырями, прущими из толщи воды. Выговорившись, он замолкает. Истошный вой в ушах сходит на нет, и в наступившей тишине упавшим голосом Соня спрашивает:
– Могу я идти?
– Да, – разрешает он.
Она поднимается и уходит в спальню, ложится.
Живот сводит спазмом, будто некая сущность – бесформенная, источающая ужас отчаяния – стягивает кишки цепкими щупальцами, усеянными сотней присосок, из которых выделяется едкая, разъедающая плоть кислота.
Мужчина, присев рядом, долго гладит Соню по волосам. Она тянется, чтобы обняться, но он, отстранившись, дёргает на брюках шнурок и, положив ей на затылок руку, направляет лицом туда. Она подчиняется. Он забирает волосы в кулак и задаёт свой ритм, свою амплитуду – всё быстрее, всё глубже… Соня мычит, отстраняется. Словно в замедленной съёмке, мужчина отпускает её, нехотя разжимая пальцы.
– Во-первых, это принуждение, – отдуваясь, говорит Соня, шагая по списку. – Мне так тяжело – во-вторых… Шее больно, и дышать нечем – в-третьих… Не делай так больше! – тыльной стороной руки она вытирает рот и выпрямляется.
– Леди, да Вы заебали! – взрывается мужчина. – Сами не в курсе, чего Вам надо! То Вы хотите жить, то не хотите! То что-то нравится, то уже нет! Идите на хуй со своими условиями!
Её накрывает негодованием.
– Что? За кого ты меня принимаешь? – восклицает она. – Мне больно! Да! Больно! Боль – это всё, что ты делаешь! – за диафрагмой рождается зловещий, раскатистый рык: – Р-р-р!
Она поднимается с колен, глядя в упор и исподлобья. По телу волной пробегают мурашки, под кожей рождается зуд. Она моргает, и глаза меняются: едко желтеют, зрачки сужаются до иголок.
Мужчина испуганно вскрикивает, заваливает её на матрас, налегает сверху и душит, сжимая пальцы так сильно, что чёрный удав на его плече оживает, шевелит кольцами.
Со всей своей тяжестью на Соню обрушивается небесный купол, обваливаясь перекрытиями стен и обломками рухнувшего мироздания. Она становится погребённой заживо под тонной бетонных обломков, давящих на рёбра, и из лёгких со свистом улетучивается воздух, уступая место удушью. Безмятежно оседают пылинки, подсвеченные лучами остывающего закатного солнца. Обратная и быстрая трансформация в человека происходит мучительно до невозможности – за гранью.
Глаза покрываются сизой мутью, дёргаются в тике. Сознание, словно черта между жизнью и смертью, становится плёнкой мыльного пузыря, радужная стенка которого стремительно истончается, покрываясь чёрными, суетливыми точками. Мрак сгущается, водоворотом засасывая её сквозь разреженный космический вакуум в бездонную, пустую дыру. Ещё немного – и всё будет кончено.
Глубинная память перемещает её в комнату с белыми стенами, где на гинекологическом кресле, в разорванной до пупа и прилипшей к телу сорочке лежит измученная роженица, – сильные схватки скручивают живот, и она тараторит и голосит, то и дело выгибаясь в спине, в пояснице. У ног суетятся две акушерки.
– Не идёт… – сдавленно говорит одна, молодая, трогая застрявшего младенца за фиолетовую макушку, покрытую кучерявыми волосками. – Пуповиной обмотался похоже…
– Тужимся, дамочка, не спим! – командует вторая медсестра – опытная и пожилая.
– Я не могу-у-у! Не могу! – взвывает роженица и дёргает рукой так, что игла капельницы, приклеенная крест-накрест пластырями к запястью, вылетает из вены: жидкость струёй продолжает бежать уже на пол.
– Всё ты можешь! – кричит первая и озирается в поисках хирургических ножниц: – Надо рассечь36!
– Погоди, – отвечает вторая. Она хватает роженицу за руку и кладёт ей ладонью в промежность – туда, где насмерть застрял обладатель пушистой макушки.
– О-о-о… – нежно восклицает женщина, дотронувшись до округлой головки.
И через минуту в кабинете раздаётся сдавленный детский плач.
– Девочка!
Горячего младенца – сморщенного, живого – кладут ей на живот, накрывают пелёнкой.
– Девочка, – женщина смеётся, глотая слёзы. – Девочка.
Мужчина отпускает обмякшее, бездыханное тело, на шее которого, рядом с чокером краснеют вдавленные канавки – следы от пальцев. Соня дрожит. Закатившиеся глаза сверкают белкàми, ресницы хаотично трепещут. Секунды возвращения к жизни длятся целую вечность.
Наконец, она делает рефлекторный, дёрганный… вдо-о-ох… и хрипло закашливается. Воздух живым потоком устремляется в лёгкие, – жадно, захлёбываясь, она пьёт его, черпая глотками звонкое, прозрачное счастье.
«Сонь…» – думает кто-то вместо неё.
Сфокусировать взгляд удаётся не сразу. Мужчина… Вот, рядом.
«Он душил тебя! – проносится молнией в голове. И тут же, уверенное: – Собирайся».
На карачках, покачиваясь от пережитой асфиксии37, Соня перемещается в комнату, подтаскивает сумку и, комкая, пихает туда платья, стаскивая их со стула. Мужчина прислоняется к косяку. Волоча сумку по полу, она огибает его босые – и такие любимые – ноги; с трудом, по стене встаёт, добирается до ванной и онемевшими пальцами берёт зубную щётку. Стискивает её. Кладёт поверх вороха платьев.