Доедать не обязательно полностью

«Вчера, когда я очнулась, спальня была залита кровью. Помню, как Ты связал меня, – и всё, провал. Больно писать: пальцы изодраны, ногти обломаны, и до сих пор не проходят следы от верёвки. Кружится голова. Ты очень изменился после – стал непроницаем и молчалив. Чокер велел не снимать.

Ты – великий дар и великое моё испытание, но чем больше я заставляю себя подчиняться, тем сильнее протестую внутри».

– О, хоспаде! – восклицает Грета, закатив глаза к потолку и перелистывая страницу.

Там её тоже ожидает чужой секс. Мельком, по диагонали, под блеющие звуки, доносящиеся из коридора, она пробегает глазами описание крайне интимной сцены. Первое слово – «Ты» – жирно обведено и украшено завитушками.

«…Ты лежал на матрасе, голый. Тело пахло призывно, и я нависала над Тобой, вбирая столь возбуждающий запах. Волосы у виска пахли молочной нугой – как будто бы ранним детством. Сгибы локтей – хлебом – свежим, ржаным. Мне было никак не пресытиться, не надышаться. Волосы на груди. Я пила этот запах, захлёбываясь, большими глотками. Подмышка… Свежий, как утро, пот. Будь. Пожалуйста, будь. Кожа на животе… и… там, где мучительно-сладкая смесь из мускуса с кедром. И он… Я обняла его мокрым ртом, и твои глаза наполнились бархатной глубиной. Я погружала его в себя, и он пульсировал, жил, так что хотелось двигаться, и двигаться, и скользить. В этом есть сокровенная близость, признание избранности и даже глубокая честь. Очень глубокая честь: целовать тебя там».

– Да чтоб вас! – в сердцах восклицает Грета.

Снаружи с грохотом пушки хлопает дверь – об стену. Грета вскакивает, кидает дневник в тумбочку – тот улетает в самую его глубину, хотя изначально лежал ближе, – захлопывает ящик и суетливо поправляет покрывало.

– Гр-р-рета! – звучит раскатистый мужицкий бас.

«О, Господи! Муж? Что он здесь забыл? Судя по голосу, пьян в опилки!»

– Где ты, мать твою так?

Тяжёлые шаги направляются прямо к ней.

– Что кричишь-то? – Грета выскакивает в коридор, суетливо одёргивая халат. Лиха беда начало. – Здесь я, где мне ещё быть?

Спросить какого хрена он припёрся, не хватает смелости. Бешеной собаке сто вёрст не крюк.

– С кем ты?

Коренастый, небритый мужик в растянутых трико и тельняшке пинает тележку так, что та взвизгивает, загрохотав колёсиками, и шагает в номер, походя хватая Грету за горло и затаскивая следом. Захлопывает дверь.

– Кто этот урод?

– Нет тут никого, – нервно брякает Грета. – Убираюсь я тут.

Муж толкает её в холку, заваливает на кровать. Сунувшись в шкаф и поворошив висящие платья, он заглядывает в душевую и разочарованно крякает. Окосевшие глаза заволакивает мутной пеленой.

– Ну всё, – цедит он, вразвалочку приближаясь к Грете.

– Не надо, – тихо произносит она, привставая.

Он расстёгивает на штанах пуговицу, широкой пятернёй скручивает Грете запястья и подминает под себя. Другой рукой направляет себя снизу. Поставленная домиком подушка валится набок.

– Не надо! – сдавленно ноет Грета: – О-о-о…

Мужик елозит на ней, безуспешно пытаясь удовлетворить свою животную похоть. Алкоголь играет с ним злую шутку – ничего не выходит. Звонкая оплеуха обрушивается на Грету, – она вскрикивает. Мужик хватает её за горло и исступлённо душит. Она хрипит, вцепляется в его сжатую, словно тиски, руку и бьётся в конвульсиях, проваливаясь в матрас, точно в податливый чернозём, – лицо багровеет, на лбу вздуваются вены, глаза выпучиваются.

В это время дверная ручка с лёгким скрипом плавно идёт вниз, но мужик этого не замечает. Под взвизгивание кровати, хрипы и своё пыхтение он пропускает, как чудовищно давится тележка и трещат дверные откосы. В комнате, позади него появляется некто огромный. Внезапно этот кто-то издаёт утробный, будто идущий из недр земли угрожающий рык – тихонько, бархатно, но возле самого уха.