В номере толпятся люди, и среди них в дверях душевой застыла худенькая, встревоженная женщина – та самая хозяйка дневника. Грета поспешно отводит глаза. Обрывками приходят воспоминания. Пальцами она трогает шею, измождённо закашливается. Затем её глаза округляются, лицо кривится, а губы начинают дрожать.
– Мужик твой, да? Алкаш поганый! – раздражённо кричит тётка. – Запёрся в номер?
– Драко-о-он, – фальцетом взвизгивает Грета, приподнимаясь на локте и слепо глядя куда-то вдаль.
Тётка оборачивается. Позади толпится несколько смельчаков, вопреки всеобщей панике прибежавших за нею в номер, и Соня, скромно стоящая с краю.
– Ну всё. Пропала девка, – расстроенно замечает тётушка.
Грета запрокидывает голову. Раскуроченное окно с трепыхающимися от слабого ветра занавесками видится ей кверху ногами.
– Где он? – спрашивает она.
– Муж твой? Гранат охраняет, скотина.
– Дракон где?
– Ну… всё, – тётка зажимает рот рукой и смотрит на неё так жалостливо, точно на безнадёжно больного ребёнка.
Грета охает и вновь обмякает, уйдя в беспамятство.
– Тронулась, – огорчённо констатирует тётка, оглядываясь в поисках моральной поддержки.
На подоконнике, в луже натёкшего киселя лежит поварёшка, на которую уже слетаются мухи.
– Сильно тряхнуло, однако, – замечает отец семейства, задрав голову в потолок. – Вон какая трещина.
Соня, до этого тихо стоявшая в тени, сутулится, запахивает плотнее халатик, из-под которого свисают голубые лохмотья, зябко обнимает себя за красные плечи, покрытые кожистыми плёнками, и на удивление спокойным голосом говорит:
– Простите, я хотела бы съехать. Могу я собрать свои вещи?
– Послушай, я тут поняла, – расстроенно говорит Соня, – что мы не просто разные. Мы абсолютно несовместимы!
Они с мужчиной сидят за столом на кухне.
– Почему же несовместимы? – усмехается он. – Сейчас в постели очень даже хорошо совмещались.
Шутит, должно быть. Хотя нет, он же не умеет шутить – так же, как и смеяться, плакать, танцевать или петь. Она забирается в кресло с ногами и просит:
– Научи выражать себя.
Он берёт толстый фломастер, придвигает к себе лист бумаги и сочным красным последовательно пишет: «Факт», «Ощущения», «Чем плохо» и «Как хочется». Объясняет:
– Смотрите, леди. Пункт первый: озвучиваете факт, который Вас не устраивает. Безоценочно. Второй: описываете ощущения, например: «Я волнуюсь». Третий: объясняете, чем для Вас это плохо. И четвёртый: сообщаете, как бы Вам хотелось, чтобы оно было.
Фломастер с треском летит на стол. Соня подбирает его и с улыбкой рисует во главе списка сердечко, – чернила пропитывают бумагу насквозь и даже пачкают стол. Затем ведёт по строчкам пальцем, сильно наморщив лоб:
– Озвучить факт… Ощущения… – она замолкает, а затем задумчиво констатирует: – Я чувствую себя… полной дурой.
От мощного удара по лицу, нелепо взмахнув руками, Соня вместе с креслом опрокидывается на пол. Искры перед глазами и грохот сменяются тягучим монотонным писком, и её выключает, словно перегоревший прибор. Вжимая в щёку ладонь, она переживает яркий шок и острую боль, остекленевшими глазами глядя на мужчину, – тот бесшумно шевелит губами – видимо что-то говорит. Сам спокоен, словно только что передал ей соль или что-то вроде того. Ошарашенный мозг молчит. Сквозь монотонный скрипичный писк доносится ровный, едва различимый голос:
– Леди… Это было за «дуру», – он зовёт её несколько раз по имени, склоняется, заглядывая в лицо: – Всё, да?
Она с трудом фокусирует взгляд.
– Ле-ди, – снова произносит мужчина, приближаясь.
Соня шарахается, вскакивает и забивается в угол дивана, словно враз одичавшая кошка. С ненавистью шипит:
– Не подходи!
На лице написано: тронь – и останешься без руки.
– Простите… Я не хотел, чтобы так… – с сожалением говорит мужчина, поднимая упавшее кресло. – Мне очень жаль…
«Ну да, да. Жаль. Тебе жаль. А мне ещё и больно во всех местах, а не только жаль».
Она подползает к столу, стаскивает оттуда листок бумаги, смотрит на список и говорит, наращивая громкость:
– Это невозможно – полностью подчиняться другому и оставаться при этом личностью! Мои границы…
– Я объясню…
– …Они же рушатся! – кричит она в голос.
Стол от резкого удара кулаком подпрыгивает, и всё, что стоит на нём – тоже. Тонко звенит напряжённый воздух. От ужаса закладывает уши. Нарочито медленно мужчина поясняет:
– Не перебивайте меня… Леди, – и продолжает объяснять.
Но она не слышит, – в голове, рождая отвратительный скрежет, сливаются шум и вой. Так происходит всегда: когда кто-то кричит, она выключается – это с детства, с тех пор, как ругались родители. Хрупкий заборчик сломан. Нет больше границ. Ничего больше нет.