Мужик замирает на месте, и наступает могильная тишина. Стальная хватка его руки слабеет, и Грета не упускает шанса – отпихивается, безобразно кашляет, с болью произносит:
– Ты что сделал?
Кое-как отбрыкавшись, она выбирается из-под грузной туши мужа и бросает взгляд за его плечо.
Там на полкомнаты стоит огромная зверюга – красный Дракон. Заворожённо, с долей обречённости Грета созерцает чешуйчатую морду ящера, который ещё и ухмыляется, с нескрываемым интересом разглядывая её, – плёнки наползают на глаза и уходят обратно.
«Ну всё, приехали. Права была тётка», – на лице Греты отображается лютая, неотвратимая смерть, стоящая за плечом её мужа.
– Хи-хи, – всхлипывает Грета.
– Грета? – моментально трезвеет мужик.
– Р-р-р? – взрыкивает Дракон, и стены номера вздрагивают, дёргается люстра.
Один его шаг, и по потолку пробегает трещина, из которой горстью, за шиворот мужику летит штукатурная крошка. На его плечо ложится тяжёлая, горячая морда ящера.
– Не надо… – умоляюще произносит мужик и падает на колени. В воздухе разливается запах свежей мочи.
Когтистая лапа загребает его в пятерню, будто жестокий ребёнок пластмассового солдатика. Грета же проваливается в черноту, теряя сознание, – это её и спасает.
Соседи Сони – неугомонные, вечно дерущиеся дети и их папаша – между тем возвращаются с моря. На поясе пацана надет надувной круг с головой лебедя, а девчонка понуро плетётся сзади. Они подходят к калитке.
Дикий рокот, похожий на камнепад, разносится по округе.
– Бля! – восклицает пацан, и папаша отвешивает ему увесистый подзатыльник. – Ой-й-й!
– Так тебе! – едко цедит девчонка.
– Дура! – всхлипывает пацан.
За калиткой что-то творится: шум, гвалт. Звук разбитого стекла и падения тела. Зайди они тут же, то и увидели бы, как с первого этажа тяжёлым ядром вылетает и грохается на гранатовое деревце, обломив его под корень, помятое мужское тело. В проём окна с раскуроченными, торчащими дыбом осколками рам выплёскиваются золотистые занавески – испуганно вспрыгивают, трепещутся парусами и понуро опадают, оставаясь уже снаружи. Дикие кошки, ставшие невольными свидетелями этому бросаются врассыпную, – одна из них просачивается под забором прямо к ногам семейки и, прижавшись к земле, галопом улепётывает прочь. Тело, совершившее полёт, остаётся лежать в бессознательном виде с подмятой под себя рукой.
– А ну… – папаша осторожно приоткрывает калитку, проходит во двор. Дети, пытаясь втиснуться один первее другого, вваливаются следом.
С криками: «Землетрясение!» постояльцы суетливо покидают гостиницу, топоча и хлопая дверьми. Снаружи собирается с десяток человек – все встревожены, суетятся. Влюблённая парочка тут как тут: девушка замотана в простыню и только, парень обёрнут ниже талии полотенцем. В халате и босиком, с поварёшкой в руке последней появляется тётушка.
– Что это? Что это было? – вскрикивает она, замечая раскуроченное окно. Ковыляет к лежащему мужику: – Ещё не лучше! Греткин мужик!
– Пьян? – папаша подходит ближе, озираясь по сторонам. – Чё у вас тут творится?
Тётушка запахивает расползающийся на грузном теле халат, припадает на колено и трясёт за плечо лежащее вусмерть тело.
– Эй! Слышишь, нет? – в растерянности она оглядывается, огорчённо отмечает: – Мой гранат… Ну не гад ли, а? Скотина… Нажрался, сволочь!
Тело не реагирует.
– Пап! – весело восклицает пацан: – А дядька что, подох?
Папаша заносит тяжёлую ладонь над отпрыском, но тот ловко уворачивается – лишь лебедь дёргает головой.
– Вродь дышит, – отвечает тётушка, поднимаясь.
– Да что стряслось-то? – спрашивает папаша.
– В том-то и дело! Стряслось! – вскрикивает она.
– Землетрясение! – парень в полотенце нервно мнёт сигаретку – стрельнул у кого-то. Сигаретка ломается пополам.
– Да ладно! – хмыкает папаша.
– Да-да! – кивает ему девушка в простыне. – Стены ходуном так и заходили! – она прислушивается: – Вроде всё, да? Тихо?
Легонько от ветра колышется плющ, облепивший ковром забор.
– Здесь не бывает землетрясений! – недоумевает тётушка, суетливо обшаривая глазами собравшихся. Зовёт: – Грета… Грета!
Племянницы нигде нет.
С опаской тётушка подходит к распахнутому окну, наваливается массивной грудью на карниз, усыпанный стеклом, и, сунувшись поварёшкой внутрь, близоруко щурится. Вскрикивает:
– Грета! – и тут же в народ: – Помогите!
…В коридоре, у перекорёженной двери лежит сплющенная тележка: флакончики высыпаны, отдельные смяты, зажаты между прутьями; кое-что пролилось. Ведро расколото пополам. По стене тянется процарапанный, длинный след.
– Грета! – кто-то трясёт её за плечо и яростно натирает щёки. – Да очнись же ты!
Сознание утекает. Перед глазами мечется, причитая, мутное пятно.
– Грета, чёрт бы тебя побрал, – раздражённый голос становится узнаваемым – это тётка. – Воды! Дайте воды!
На лицо холодным фонтаном выплёскивается струя, которая приводит Грету в чувство – она шевелится, ноет.
– Слава богу… Что тут было? Говори!