– Позвони же, – Соня ныряет под подушку, вытаскивает оттуда скользкое тельце телефона, смотрит на экран и со стоном заталкивает обратно. – Позвони…
Глория яростно сверкает глазами, – её изображение то проявляется до чрезмерной чёткости, то тает, становясь полупрозрачным.
– Глор… – Соня тянется к ней, но рука проходит насквозь.
Нет никакой Глории. Нет никакого дома. Вокруг становится до ужаса холодно. Пар изо рта вылетает облачком и растворяется в липком тумане.
– Я хочу домой… Домой, – по-щенячьи скулит Соня.
Боль заполняет каждый уголок квадратной комнатки, проникает в щели между досками на полу, затискивается между одеждой в шкафу, накрывает тяжёлым, пахнущим плесенью, одеялом.
– Позвони…
Больно так, что хочется исчерпать это, выдавить из себя чем-то другим, ещё более сильным, и она раздирает себя ногтями, оставляя длинные ссадины, на которых тут же проступают испариной мелкие капельки крови.
Её внутренний мир заполнен распухающей, пугающей своей огромностью, пузырящейся сущностью, которая требует сдаться ей без остатка, въедаясь, вгрызаясь в мозг железными крючьями, высасывая присосками, пытая своим постоянством, неизбывностью, силой живых до одури ощущений.
– Помогите, – рыдает Соня фальшивым, на грани безумия, смехом. – Кто-нибудь… по-жа-луй-ста… помогите…
Под подушкой звонит телефон. Это, должно быть, галлюцинация. Приглушённая трель продолжает звучать, и Соня, не веря своим ушам, ныряет туда рукой, тащит его на себя, и тот, выскользнув из трясущихся пальцев, падает на пол. Учащённо дыша, она подбирает его, крутит, всматривается в экран:
– Айрис… Сейчас… Сейчас… – с третьей попытки ей удаётся нажать нужную кнопку и хрипло выдохнуть: – Алё.
– Привет-как-дела? – ликующий голос подруги звучит на грани кощунства.
Соня зажмуривается, чтобы не разрыдаться. Ответ на этот вопрос такой болезненный, такой бесконечно огромный. Солнечная Ириска никак не вписывается в атмосферу её реальности, да похоже она и не ждёт ответа, беспечной птичкой чирикая о своём.
– …С них кожа сама слезает! Такие мандарины здесь только в декабре! А в кафешке – прикинь! – тальятелле47 с овечьим сыром, канапешки48 с икрой, белая рыба горячего копчения и – готова? – Па-ба-а-ам! Бутылочка нежнейшего Саперави49! Мня-я-ямочка всё-всё-всё! Короче, чё хотела сказать? Я вернусь к Новому году!
Её томный голос дышит морской солью, тёплыми лучами солнца, перезревшими гроздьями винограда, свисающими над головой с арки этой самой кафешки, пока ты пьёшь из пузатого бокала бордовое Саперави, – он пахнет счастьем, этот голос.
Где-то там существует иное: шумит, набегая волнами, море, и добродушный хозяин приносит на блюдце нарезанную четвертинками оранжевую хурму с расползающейся мякотью.
– A nostre spese, signora, – улыбается он. – Gratuitamente50.
А здесь – зима, серый туман и боль.
В памяти всплывает Ирискин цветок, который остался там, на подоконнике. Счастливый сукин сын. Даже если он сдохнет – это будет всяко получше, чем продолжать жить вот так, корячась от боли. Ириска меж тем распаляется и тарахтит:
– Слу-у-ушай! – её восторженный визг срывается на фальцет. – Мне таку-у-ую тату-у-уху набили! Закачаешься! Настоящую анаконду! Приеду – покажу! А ещё! Ещё…
«Надо будет купить такой же цветок и отдать ей. А то как-то…»
– И мы помирились, прикинь! – она захлёбывается от радости и впечатлений. – И я видела диких дельфинов, прямо в море! Мы с итальяшками вышли на яхте, а тут они! Я тебе покажу видос! И туфли вчера купила – абза-а-ац! За копейки! Цвет «пыльной розы», на каблучке! Еле лак подобрали под них – я же сделала себе нокоточки! Ты инсту мою видела? Видела? Триста сорок девять лайков! С тебя лайк для ровного счёта! Обещаешь?
– Ириска, – вклинивается Соня в пулемётный речитатив подруги, зажимая телефон между плечом и ухом. – Ты не знаешь случайно кого-нибудь…
– Кого ещё? – Ириска наконец превращается в слух.
– Кого-нибудь, кто умеет делать больно, – с выдохом отвечает Соня, раздирая кожу на сгибе руки. – Мне надо…
– Оу, – на три долгих секунды подруга замолкает, после чего настороженно спрашивает: – Ты как, в порядке?
– Я не уверена, – Соня тоскливо смотрит на вазу с сушёной герберой, стоящую на краю подоконника – вот-вот упадёт. Стенка у вазы целиком мутновато-зелёного цвета – от налитой когда-то и испарившейся воды.
– Опять вляпалась, да? Это тот самый хмырь? – голосом, преисполненным материнского «я же говорила», риторически спрашивает Ириска. И тут же, опасаясь переборщить с воспитательной беседой, поспешно сообщает: – Ангелика и Даймон – друзья мои – подвал арендуют в центре, там народ и темачит… Вполне себе адекватный… «Клуб Анаконда». Может, слыхала?
– Нет.
– Это потому что он закрытый. Но там клёво. Даже из города народ приезжает. Сейчас…
– Мне бы где без народу, – произносит Соня. – Кого одного.
– Блин, подруга, – усмехается Ириска. – Есть у меня, конечно, один знакомый, в прошлом – тематик. Зовут Монах. Субботняя порка розгами, выбивание дури и всё такое. Но учти, к нему только бронежопики ходили, и к нему ещё ехать… Он о-о-очень странный тип.