– Вот смотри, на что похожа любовь, – говорит Глория – её рысьи, с кисточками уши щекочут Соне подбородок.
Сегодня второй день ледостава46. Лиловая река подкрашена солнцем в золотистый цвет. Мороз образует на поверхности корочку, но течение, сильное на середине, хрустко ломает её, и та тонко потрескивает, звенит. И прозрачные льдины у берега, вставшие колом, и переливающийся свет, и мороз, пожирающий до костей, и равномерное движение воды, – всё это создаёт такую картину величия, что Соня в болезненном благоговении опускается на колени и прижимает к себе Глорию так сильно, что та выпучивает глаза.
– У-у-ух ты-ы-ы! Бли-и-ин… Какая кла-а-ассная-я-я!
– Пу-ти… – сдавленно кряхтит Глория. – Раз-да-виш-ш-шь…
На горизонте вспыхивает закат, и остывающая река становится огненно-лиловой, а через несколько минут всё погружается в глубокие сумерки. В тусклой темноте продолжает потрескивать лёд; камни на берегу превращаются в пепельно-серые силуэты.
– Я приду к нему и сама всё узнаю, – решительно заявляет Соня, так резко вскакивая на ноги, что кошкодева судорожно вцепляется когтями в край пуховика, чуть не вывалившись наружу. – Не могу больше ждать.
Глор с немым укором возводит глаза к небесам и тяжко вздыхает.
Вечно эти люди создают себе проблемы…
Боль. Будто ей перебили ноги и скинули в яму, куда не проникает солнечный свет. Сплошная кромешная боль, отмеряемая стуком измученного сердца. Боль-боль-боль-боль-боль. И нет никакого выхода, кроме возможности извлекать успокоение в постоянстве этой боли.
Мысли об этом мужчине навязчиво толкутся в голове, мучая своей неизменностью. Сначала в коридоре слышится гул и противное, негромкое бормотание. Голоса мешаются в кучу, звучат отдалённым жужжанием, похожим на разговор, где неразличимы слова. Мысли о нём проявляются воочию, воплощаясь в шумных босых цыган, которые вламываются в комнату, галдят и оставляют грязь.
Вслед за ними врываются свиньи – стадо визгливых свиней, – и гадят, и жрут занавески, и топчут копытцами коврик. Потом все они исчезают, вываливаясь обратно за дверь, и уже через минуту появляются вновь.
Соня, закаменев, смиренно следит за этим замкнутым циклом: они приходят и уходят. Приходят и уходят. Приходят.
Он. Его лицо, запах и голос. Его гербера и кроссовки, и то кроваво-красное платье. И пицца ранч. И лето. И зеркало, и футболка. Запах, голос, гербера, платье, футболка. Запах, голос, пицца, кокосовая конфета, голубые фантики сыплются из кармана… Соня отыскивает маленькую резинку, надевает её на запястье, и с остервенением наказывает себя за каждую мысль, – та бьётся жгуче, остро.
Это не помогает.
Она впивается в голову пальцами, давит и ковыряет кожу, пытаясь ослабить чудовищное давление, прущее изнутри. Выдирает клочками волосы. Бьётся затылком об стену, – серебристые искры брызжут перед глазами.
– Боже, нет, нет… Оставьте меня в покое! Оставьте меня!
В центре комнаты, на загаженном коврике всё приходит в движение, обращаясь в чёрный, тягучий водоворот.
– Я схожу с ума, схожу с ума, – твердит Соня, роняя тяжёлые, точно жемчужины, слёзы.
Неумолимая воронка боли завораживает движением и с голодным хлюпаньем засасывает воздух, а вместе с ним и осколки распадающегося сознания. Соня качается взад-вперёд. Вот-вот и она провалится туда, откуда возврата нет.
– Ой, а помнишь, как ты с балкона хотела уйти, а я, такая, тебе под ноги: «Банзай!» – Глория прыскает в мохнатый кулачок и толкает её в плечо. От шерсти разит нафталином и пылью. – Тчо, детка? Серьёзно решила париться? Я тя умоляю!
Боль. Пожирает изнутри и окружает снаружи, с оглушительным воем засасывая в нарастающий смерч. Она требовательна и тотальна, как ядерный гриб, уничтожающий без сожаления всё живое. Она глушит, поглощая абсолютностью и неизбежностью, замещая собой реальность. Она множится, разливается, созидает саму себя, погружая в чернильный омут, отбирая и власть, и воздух, и малейшую вероятность надежды.
Под оглушающее тиканье настенных часов, отмеряющих посекундное проживание ада, Соня катается по кровати и воет. Затем, вцепившись руками в подоконник, доползает до стола, мнёт в ложке таблетку и, сгибаясь от тяжести навалившегося пространства, жуёт горькие крошки. Вода из банки втекает в горло раскалённой лавой. Боль не утихает, пульсируя в висках, в позвоночнике, в кончиках пальцев; выматывает бесконечностью, останавливает время, – и вместо тиканья часов в голове звучит уже колокольный набат: Бом! Бом! Бо-о-ом! Звуки проявляются визуально: отражаясь от стен, извиваются, плывут разноцветными лентами. Соня скрючивается в улитку. Сердце лупит о рёбра неровно, с опасным ритмом. Комнату заполоняет запах взрытой земли, – воронка в центре комнаты заглатывает, перемалывая, коврик, и под ним вместо деревянного пола проступает чернозём, жирные комки которого, перекатываясь, один за другим исчезают в недрах безжалостной мясорубки.