Солдат поправил на плече автомат, выглядевший слишком громоздко для его худого тела. «Нет, – подумал Николай, – это не морпехи». В Балтийске его как-то поразила встреча с парой таких восемнадцатилетних ребят в идущем по городу автобусе. Стоя рядом, он, в толчее, упирался им носом где-то в уровень грудины. Решив сначала, что стоит в «яме», а они наоборот, «на приступочке» – в старых квадратномордых автобусах, давно уже исчезнувших с улиц Ленинграда, такое случалось, Николай посмотрел тогда вниз. Когда его взгляд поднялся обратно, в нём была, наверное, детская обида. Они, как выяснилось, стояли вровень. Так что…
– А ты что делал на гражданке?
– Да ничего, в общем, – теперь пожал плечами парень. – В школе учился. Пытался в универ поступить, но срезался. А ты с первого раза?
– Да. Я после училища был, мне легче было поступать. А ты на кого хотел?
Они уже подошли к двери с часовым, и тот с интересом начал разглядывать лицо Николая. Цирк, что ли?
– На экономиста. Зря, наверное. На бесплатную квоту «все билеты проданы», как говорится…
– А город какой?
– Архангельск.
– А ты? – Николай повернулся к часовому.
– А я из Омска. Только вы бы проходили, ребята. Выйдет кто из офицеров, мне втык сделают. Устав караульной службы, всё такое…
– Ладно, на боевых отдохнём от устава. Пока, Омич.
Провожатый сплюнул в сторону, и открыл дверь перед Николаем.
– Пока, – успел сказать тот, прежде чем они вошли. Боец у входа только кивнул.
До вечера Николай успел поговорить, наверное, с пятью разными офицерами, все в промежутке от лейтенанта до капитана, с удивительным занудством поднимая одну и ту же тему. Несмотря на то, что такое поведение живо напоминало известный анекдот о том, как учёные нашли в лесу ребёнка, выращенного дятлами («уже на следующий день он всех задолбал»), разговор позволил Николаю уяснить для себя ряд деталей. Первое – то, что, несмотря на утверждение давешнего «эмвэдэшника» о невозможности установить село, откуда они с Шалвой так ловко сбежали, скорее всего, как раз это не представляло значительной проблемы. «Посидеть пару часов с картами, подумать, и всё – сказал Николаю один из офицеров во время очередного переворачивания темы другим боком в промежутке между двумя тарелками картофельного супа. – Здесь не такие уж большие концы в любую сторону, если ходить тихо»…
«Ходить тихо» было, как Николаю показалось, чем-то вроде местного комплекса. Все его собеседники, одетые в военную униформу и теоретически куда более агрессивные, чем случайно выбранный человек, начинали или зримо, или где-то внутри себя морщиться, если разговор хоть каким-то краем касался реальных боевых действий. Судя по всему, в мятежной республике сейчас было затишье, и обе стороны после серьёзных летних боёв за контроль над отдельными частями Чечни копили силы и зализывали раны. Николаю никогда не пришло бы в голову обвинить в трусости боевых офицеров и пацанов, пусть и младше его по возрасту, но проводящих годы не среди весёлой студенческой кампании, а в окопах и пулемётных гнёздах, но… Как раз сейчас никому воевать явно не хотелось. Оставшимся в рабстве студентам и несчастной Иринке все сочувствовали, и каждый в отдельности вроде бы и хотел ей помочь, – но стоило военным собраться друг с другом, в разговоре сразу всплывало слово «приказ».
«Нет приказа», «без приказа нельзя ничего», «надо ждать, если решат, то приказ будет, и тогда…». После нескольких подобных фраз от разных людей Николай мысленно махнул рукой. Было ясно, что сию минуту никто ничего делать не станет. И дело было даже не столько в личном нежелании военных лишний раз испытывать судьбу, сколько в том, что шаткое, непрочное равновесие, установившееся в мятежной провинции, устраивало слишком многих. Оно создавало хоть какую-то видимость «нормального положения дел», за которую цеплялось что-то уже реальное: установление порядка в виде подкреплённой внутренними войсками милиции, организация выплаты пенсий и пособий, восстановление производств и сельского хозяйства – хотя бы на самом начальном, примитивном уровне. Честно заплатив за хоть какой-то мир кровью своих солдат, Россия не могла позволить себе рисковать потерять всё снова, нарушив хрупкий баланс.
Так прошло ещё два дня. Промучившись над телеграммой, Николай, не смог придумать ничего лучшего, как послать короткое, всего в несколько слов, сообщение не родителям, а человеку, который мог перезвонить и передать им её содержание из другого города. Повезло, что самарский адрес старого приятеля и его почтовый индекс Николай знал наизусть, а для того имя «Аскольд» не было пустым звуком. Причиной таких сложностей было нежелание использовать в телеграмме свой питерский адрес и своё «обычное» имя – все-таки известное некоторой части местного населения. Мысль о том, что через какое-то время, – может быть, даже годы – кто-то из боевиков вдруг явится к нему домой, где царит мир, не просто приводила Николая в ужас, она заставляла его нервно трясти головой, отбрасывая прочь те картины, о которых не хотелось даже думать, чтобы только не накаркать.
