Николай прекрасно понимал, что после всего произошедшего нервы у него были явно не в порядке – но поделать ничего не мог. Ситуация оказалась патовой. Невозможно было совершить что-то без риска ухудшить существующее положение, а любой ход, который Николай мог придумать, вел к большим и явным проблемам – или для него лично, или для всех вокруг. Герои кинобоевиков, способные при помощи шестиствольного пулемёта в одиночку расчистить вокруг себя жизненное пространство, наверное, не колебались бы здесь не секунды – украли бы пулемёт и в стиле Дюка Нюкема прошли бы обратным маршрутом в то чёртово селение. Беда была в том, что Николай таким вот суперменом не являлся даже отдалённо. Как-то не принято в мединститутах учить «ботаников» столь серьёзным вещам, связанным не с защитой жизни, а с её прямым укорочением…
Шалва, бок у которого уже заживал, сумел связаться с роднёй в Питере и уже получить от них ответ. У него, судя по всему, всё было в порядке – но несколько попыток Николая как-то надавить на своего бывшего подчинённого с целью заставить его поучаствовать в надоедании окружающим, натолкнулись на явное отсутствие энтузиазма. В глубине души Николай понимал, что кавказцу в этих краях тяжелее вести себя на той же «грани фола», какую он установил для себя. Увы, это обстоятельство, при всей его логичности, ни радости, ни результата не приносило. С самого начала действуя в одной связке с Николаем, Шалва обеспечил себе что-то вроде невидимой, но принимаемой им «пайцзы». Обижаться на грузина и явственно на него давить Николай теперь права не имел.
Теперь же на территории, занимаемой штабом и службами сводного полка бригады морской пехоты, на полевые позиции которой они так неожиданно выбрались, кроме размышлений у Николая не оказалось совершенно никаких занятий. Именно от отсутствия более реальных дел, он и провёл микрооперацию с целью установить, на территории какой именно части они с молодым стоматологом оказались. Это позволило хотя бы отвлечься. Итогом цепочки полуслучайных фраз, выловленных в разговорах с полудюжиной разных бойцов и младших офицеров, стал ответ на вопрос произнесённый им у «курилки» – вкопанном в яму ведре, окружённом вколоченными в землю лавками.
– А что, в военкомате нельзя было в танкисты попроситься?
Только что, в ходе неспешного, пропитанного сигаретным дымом разговора, один из сидящих рядом бойцов рассказал ему и остальным, что, судя по всему, является единственным не-танкистом в мужской части своей семьи. Два десятка родных и двоюродных братьев и дядек невысокого и жилистого парня, украшенного россыпью веснушек, в разные годы отслужили, по его словам, в танковых войсках – то ли по установке местного военкомата, то ли по общему фенотипу. Насколько Николай помнил, высоких в танкисты не брали.
Ну что, ответит или нет?
– Кто его знает… – парень поддел носком сапога валяющуюся перед лавкой обгорелую спичку. – Попросить, это, конечно, можно было, но я подумал – зачем? Хоть море увижу…
Сидевшие вокруг бойцы посмеялись.
– Если бы на Тихоокеанский, может, и увидел бы что новое после учебки. А здесь… Половина степь, половина горы. Одно название, что морская пехота, а так…
Он махнул рукой, не догадавшись поднять глаза на Николая. Впрочем, и это ничего не поменяло бы. Николай сидел совершенно расслаблено, не куря, но свесив руки между колен – как и все остальные, неглубоко и сочувственно кивая. Вся радость от своего микроскопического успеха осталась внутри. Глупо, конечно. Как тот медведь в анекдоте про заблудившегося туриста: «Чего кричишь? – Думаю, может услышит кто? – Ну я услышал. И что, легче стало?». И тем не менее, стало. Хоть в чём-то.
Ближе к вечеру, протрепавшись, пробродив без дела, и проломав себе за это время все мозги в попытках решить постепенно и безрезультатно углубляющуюся в извилины проблему, Николай уже размышлял о том, переведут его на ночь в какое-то другое место для спанья, как обещали, или оставят под замком, когда его неожиданно позвали. К этому времени было уже темно.
Расслабленно двигаясь за провожатым в сторону хорошо уже знакомого штабного домика, Николай внезапно ощутил нехороший укол в сердце, какое-то неясное предчувствие. Возможно, дело было просто в безотчетной ассоциации с прошлыми разами, когда периоды пассивности и безделья сменялись переменами в жизненной ситуации, причём кардинальными. Он покосился на сопровождающего – крепкого бойца, небрежно покачивающего раскрытой ладонью в такт своим шагам. Боец был постарше других – возможно, контрактник. Хотя кто его знает, бывают ли контрактники в морской пехоте. Знаков различия, насколько можно было разглядеть в скупо освещающем двор электрическом свете, на его форме не имелось.
