Доказательства вины. Белая ночь полностью

Потом взял несколько кусков льда, кинул их в кувшин и наполнил его водой. Сняв с полки стакан, я налил в него ледяной воды из кувшина и забрал стакан и кувшин к камину. Поставив кувшин на каминную полку, я почти механически растопил заклинанием камин и принялся ждать неизбежного, потягивая холодную воду и глядя в огонь. Мистер составлял мне компанию, сидя на книжной полке.

Молли потребовалось некоторое время, чтобы подготовиться, но меньше, чем я ожидал. Дверь моей спальни отворилась, и она появилась в гостиной.

Она приняла душ. Ее волосы цвета сладкой ваты свисали мокрыми прядями. Она окончательно смыла весь макияж, но на щеках розовели пятна, не имеющие, как я предположил, никакого отношения к косметике. Разнообразные колечки и прочие пирсинговые штучки, которые я мог разглядеть, сияли оранжевым цветом, отражая свечное пламя. Она шла босиком. И в коричневой рясе. Я приподнял бровь и стал ждать продолжения.

Она зарделась еще сильнее и медленно приблизилась ко мне, остановившись на расстоянии меньше фута.

Я не дал ей никакой зацепки. Ни жестом, ни словом. Я просто молчал.

— Вы заглянули в меня, — тихо прошептала она. — А я заглянула в вас.

— Это действует именно так, — подтвердил я тихим нейтральным тоном.

Она поежилась.

— Я увидела, какой вы человек. Добрый. Мягкий. — Она подняла глаза и встретилась со мной взглядом. — Одинокий. И… — Она порозовела еще на пару градусов. — И голодный. Никто не касался вас уже очень давно.

Она подняла руку и положила мне на грудь. Ее пальцы оказались очень теплыми, и пульсирующая волна чисто биологической реакции, миновав мозг, разлилась по телу горячим наслаждением — и желанием. Я опустил взгляд на руку Молли. Пальцы ее, едва касаясь, описывали медленный круг по моей груди. Я испытал легкую брезгливость к самому себе и к моей реакции. Черт возьми! Я знал эту девицу с тех пор, когда ей еще не приходилось покупать предметов личной гигиены.

Мне удалось подавить стремление своих мужских гормонов зарычать или пустить слюни, хотя голос мой все-таки сделался чуть более хриплым.

— Тоже верно.

Она снова подняла на меня взгляд, широко раскрыв глаза — достаточно бездонные и голубые, чтобы в них утонуть.

— Вы спасли мне жизнь, — сказала она, и я услышал, как дрожит ее голос. — Вы собираетесь учить меня. Я… — Она облизнула губы и повела плечами. Коричневая ряса соскользнула на пол.

Татуировка, начинавшаяся на ее шее, спускалась к проткнутому пирсингом пупку. У нее обнаружилось еще несколько колечек и других штучек на местах, где я подозревал — чисто гипотетически! — их существование. Она поежилась и задышала чаще. Отсветы огня в камине весело играли на ее теле, меняя очертания.

Я видел тела и покруче. Правда, по большей части обладательницы оных использовали внешность для того, чтобы вытянуть из меня информацию или добиться чего-то иного, так что разница в основном заключалась в презентации. Молли не обладала особым опытом выставлять себя перед мужчиной или разыгрывать кокетку. Ей следовало бы вести себя иначе — прогнув спину, развернув бедра, напустив на лицо выражение чувственного сексуального интереса, словно приглашая меня броситься к ней. Она могла бы выглядеть богиней совращенной юности.

Вместо этого она стояла неуверенная, напуганная, слишком наивная (а может, честная?), чтобы держать себя неискренне, — и уязвимая. Напуганная, неуверенная принцесса, заблудившаяся в темном лесу.

Это оказалось хуже, чем если бы она охмуряла меня, как опытная куртизанка. То, что я видел в ней, было честным и полным надежды, доверчивым и испуганным. Она была подлинной, хрупкой и бесценной. Мои эмоции, объединившись с моими гормонами, накинулись на меня, крича, что она нуждается в человеческом тепле, и что лучшее, что я могу сделать, — это обнять ее и сказать, что все будет хорошо, — и если за этим что-нибудь последует, кто мог бы обвинить в этом меня?

Я мог. Поэтому я просто наблюдал за ней с непроницаемым лицом.

— Я хочу научиться у вас, — продолжала она. — Хочу сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Отблагодарить вас. Я хочу, чтобы вы научили меня этому.

— Чему? — тихо, осторожно спросил я.

Она облизнула губы:

— Всему. Покажите мне все.

— Ты уверена? — спросил я.

Она кивнула, широко раскрыв глаза. Зрачки ее расширялись, пока вокруг них не осталось узкого голубого кольца.

— Научите меня, — прошептала она.

Я коснулся ее лица пальцами правой руки.

— Встань на колени, — сказал я. — Закрой глаза.

Она повиновалась, дрожа; дыхание ее участилось от возбуждения.

Но это продолжалось недолго, потому что я снял кувшин ледяной воды с каминной полки и вылил ей на голову.

Она взвизгнула и опрокинулась навзничь. Прошло, наверное, десять секунд, прежде чем Молли оправилась от шока, и к этому времени она задыхалась и дрожала, раскрыв глаза еще шире от потрясения и замешательства — и от какой-то глубокой, сильной боли.

Я повернулся к ней и опустился на корточки, чтобы смотреть ей в лицо.

— Урок первый. Этого не будет, Молли, — произнес я все тем же спокойным, мягким тоном. — Вбей это себе в голову прямо сейчас. Этого не будет никогда.