Доказательства вины. Белая ночь полностью

— Нет, — ответила она. — Они обязательно захотят нас допросить. Это займет не один час.

— Они захотят допрашивать нас гораздо дольше, если тело найдет кто-то другой и им придется искать нас.

— А что случится с Эбби, Хелен и Присциллой, пока мы будем сотрудничать с властями? — Она смерила меня взглядом. — И если на то пошло, что случилось с Мышем?

Вот об этом мне совсем не хотелось думать. Если бы Мыш был жив и здоров, он ни за что не дал бы никого из женщин в обиду. Если кто-то убил Анну в тот момент, когда Мыш находился поблизости, это могло произойти только через его труп.

Но его нигде не было видно.

Это могло означать что угодно. В худшем случае это означало, что его бесследно уничтожил тот, кто явился за женщинами. Подобное предположение не только чертовски удручало, оно не вело меня никуда. Нехороший парень, просто-напросто уничтожающий все, что мешается у него под ногами, наверняка не миндальничал бы так, как это делали гады из Белой Коллегии.

Мыша здесь не было. Никакого разгрома, никаких следов борьбы — а мой пес при необходимости умеет биться; это на собственном опыте выяснили ветеринары, неправильно заполнившие его документы во время одного из наших визитов. Они попытались кастрировать его, вместо того чтобы сделать прививку и рентген плеча после того, как в Мыша врезался на полном ходу минивэн. Мне повезло, что они согласились не заявлять на меня в полицию при условии, что я возмещу ущерб, нанесенный Мышем их имуществу.

Значит, это означало что-то другое. Может, мой пес ушел с остальными женщинами, а Анна задержалась или вернулась за чем-то.

А может, Мыш сыграл на том, что все ожидали от него простого собачьего поведения. Мне-то он уже показывал, что способен на такие хитрости… собственно, это едва ли не первым навело меня на мысль, что интеллект у него явно превосходит собачий. Что, если Мыш ведет свою игру и остается с остальными?

Только зачем ему это делать?

Затем что Мыш знает: я могу его найти. Если нехорошие парни не уволокли его в Небывальщину или не спрятали за мощными оберегами, блокирующими тауматургическую магию, мои заклятия найдут его где угодно.

Эту версию стоило проверить — даже если Мыш не знал, что не все в порядке. Он бы оставался с максимальным количеством членов Ордена, а я мог бы планировать свои ходы чуть дальше вперед, чем привык. И конечно, ничего не мешало мне отыскать с помощью браслета-оберега тот маленький оберег, что я зашил в его ошейник как раз на такой случай. Я и Фоггорн-Леггорн.

— Ты сможешь найти собаку? — спросила Элейн.

— Угу. Только нам стоит перед выходом попробовать обзвонить их по домам.

Элейн нахмурилась:

— Ты же велел им оставаться здесь или держаться людных мест.

— Очень велики шансы, что они напуганы. А когда человеку страшно…

— …Он рвется попасть домой, — докончила за меня Элейн.

— Если они там, это самый быстрый способ их найти. А если нет, это обойдется нам в минуту, максимум две.

Элейн кивнула.

— У Анны была записная книжка в сумочке, — сообщила она.

Немного поискав, мы нашли сумочку, но записной книжки в ней не оказалось.

Нам ничего не оставалось, кроме как удостовериться, что Анна не сунула ее в карман перед смертью. Я проверил карманы, очень стараясь нигде не оставить отпечатков, а еще больше стараясь не смотреть на ее мертвое багровое лицо или стеклянные глаза. Смерть женщины была не из легких, и, хотя с того момента прошло не так много времени, запах в ванной стоял ужасный. Я пытался не обращать на него внимания.

Гораздо сложнее оказалось не обращать внимания на лицо Анны. Кожа ее сделалась восковой, как это случается у покойников. Хуже того, тело ее приобрело выраженные, хоть и трудно определяемые словами, признаки… отсутствия, что ли. При жизни Анну Эш отличали воля, устремленность, решительность. Я знаю множество чародеев, уступающих ей по части индивидуальности, жизненной энергии, силы личности. Она сохраняла трезвость мысли и действий, когда те, кто ее окружал, теряли голову от страха. Это требует смелости, и еще какой.

Что, впрочем, оказалось лишено смысла. Поскольку, как бы я ни старался, убийца все равно сделал свое дело.

Я тряхнул головой и, так и не найдя книжки, отступил от трупа. Она с готовностью встретила опасность ради благополучия своих подруг, и я не хотел, чтобы это пропало зря. Если те, кого она защищала, еще живы, принесенная ею жертва все же имела смысл. Скорбеть о ее смерти я мог и позже. Я сослужил бы плохую службу этой женщине, если бы позволил убийцам довершить задуманное.

Я повернулся к Элейн, стоявшей в дверях ванной и смотревшей на тело Анны. Лицо ее оставалось совершенно бесстрастным, только глаза покраснели от слез, стекающих по щекам. Некоторым женщинам даже идет, когда они плачут. У Элейн от плача лицо шло пятнами, нос распухал, а под глазами темнели синяки.

Никакой красоты в этом не было. Только боль.

Она заговорила, и голос ее звучал хрипло, прерывисто.

— Я обещала защитить ее.

— Порой ты честно пытаешься, — тихо произнес я. — Порой это все, что остается делать. Пытаться. Так уж устроена игра.