В этом и заключался мой замысел. Он не знал, что я разыгрываю готовый план, а значит, не имел никаких оснований искать в моей фразе подвоха; ее следовало понимать как сказанную ненароком, как нечаянный поворот праздной беседы. Со своей стороны я приложил все усилия, дабы создалось именно такое впечатление; едва договорив, я подозвал официанта и что-то пробормотал насчет сигарет, чем придал своему вопросу вид произнесенного просто так и тотчас же позабытого, то есть вопроса, на который можно как отвечать, так и не отвечать, разницы никакой. Должен вообще-то признаться: существовала вероятность, пускай и незначительная, что приятель мой некогда и впрямь имел касательство к синильной кислоте, а учитывая такую в самом деле ничтожную вероятность, моим долгом было задать свой вопрос способом, который позволял при желании его проигнорировать. К счастью, такого желания у приятеля не возникло, на что я и рассчитывал.
Спустя несколько секунд явственной душевной борьбы он ответил, кстати сдвинув брови:
– Ты касаешься темы, которую мне по некоторым причинам не хотелось бы затрагивать. Лучше поговорим о чем-нибудь другом!
Я молчал; но в душе моей поднималось тихое торжество.
И даже сегодня, когда я описываю это незначительное происшествие, чтобы скоротать пустой и бесплодный час, даже сегодня он доставляет мне удовольствие, тот артишок, съеденный мною больше трех лет тому назад.
История эта отнюдь не для серьезной публики. Прочитав ее, никто не станет ни умнее, ни лучше, и нет в ней ничего примечательного. Да и случилась она до того давно, что ее и рассказывать, в сущности, незачем; однако же она, по крайней мере, правдива, а правде следует воздавать должное.
Бабушка моя уверяет, будто зимы студенее не припомнит, и я охотно ей верю; она обыкновенно не уклоняется от истины без крайней необходимости. Когда именно случилась эта зима, значения не имеет, да и кому какое дело, главное, стояла та самая зима. Причем лютая: бабушка держала кота, который любил припоздниться домой, и в ту ночь он явился к закрытой двери; к утру нос у него совсем отмерз, так что всю оставшуюся жизнь бедняга выглядел и ходил точно подшофе. Это казалось тем огорчительнее, что был он котом трезвым и порядочным; смею признаться, я плакал мужественными слезами, когда бабушка впервые рассказала мне эту историю. Это, впрочем, могло объясняться тем, что у бабушки все выходило живо и трогательно, о чем бы она ни рассказывала.
Однако время врачует раны, а кот уже издох и, кстати, не имеет к этой истории ни малейшего отношения.
Ну так вот… Стоял некогда дощатый забор. Стоял он, разумеется, в одном из непритязательных городских округов, не то на Сёдермальме, не то на Кунгсхольме, а то и в бывшем Ладугордсланде[49]; так или иначе, дело происходило у нас в Стокгольме. Забор был довольно-таки старый и спокон веку служил кратчайшим путем с улицы на садовый участок бакалейщика Вольберга для ватаги хохочущих и плачущих и ссорящихся сорванцов; иными словами, забор был избалован жизнью, впечатлениями и веселым обществом. А тут в одночасье все его оставили. Бедняку зачастую негде взять шубу даже и для себя самого, не говоря о ребятишках; оттого теперь они лишь переминались в подворотне, зябли да топали ногами, а после возвращались домой и садились в уголок читать катехизис. Это я о примерных детях; а другие могли навязать бумажку коту на хвост, чтобы он за нею гонялся, – порою, кстати, выходило презабавно. Я и сам проделывал такое множество раз, к тому же и коту было развлечение.