Дело в том, что я сейчас заканчиваю работу над романом в двух частях, где разоблачаю лицемерие, проникшее во все сферы жизни современного общества. Мне осталось написать только последнюю главу, и я собирался это сделать как раз вчера. Итак, я поднялся ровно в восемь и, сжигаемый творческой лихорадкой, прямо как был, в одной рубашке, уселся за письменный стол. «Октябрьские сумерки окутали город плотным покрывалом, и мелкий осенний дождик…» – начал я… Но не успел я дописать фразу, как зазвонил телефон. Приятель просил одолжить ему немного денег – сущий, мол, пустяк, всего каких-нибудь две-три сотни крон, но только немедленно. Отказать я, разумеется, не мог, а так как послать мне в эту минуту было некого, пришлось идти самому. И я пошел – а на обратном пути, уже у самого своего подъезда, столкнулся с другим приятелем, который занят был тем, что разъезжал в пролетке по всему городу и сколачивал какое-то акционерное общество; он спросил меня, не соглашусь ли я пойти к ним на должность главного кассира. Мне не хотелось так сразу взять да и отказаться, это выглядело бы невежливо. Поэтому я согласился для начала пойти с ним куда-нибудь позавтракать, а там уж обсудить все в деталях. Итак, мы сперва позавтракали, а затем принялись обсуждать. Пробило два, и мы уже были близки к тому, чтобы прийти к окончательному решению, как вдруг откуда ни возьмись появляется запыхавшаяся жена (каким образом она пронюхала, где я, – одному богу известно) и сообщает, что теща при смерти. Теща моя живет на Кунгсхольме; делать нечего – беру извозчика и еду. Все подтвердилось; теща действительно лежала при смерти; так-то оно так, но умерла она только около шести. Наконец-то я мог вернуться домой и дописать свой роман… Но не тут-то было: на площади Якобсторг я, как обычно, задержался возле витрины Сильвандера – на этот раз меня заинтересовал новый фасон перчаток; а когда отвернулся от витрины, чтобы идти дальше, очутился лицом к лицу еще с одним приятелем – этому уже надоело сколачивать акционерные общества, и он переключился на шахматы. Ну так вот. Он спросил, не хочу ли я выпить с ним по стаканчику виски и сыграть партию в шахматы.
– С удовольствием, черт возьми! – ответил я не задумываясь, так как в этот момент совершенно забыл о романе, а когда в следующий момент снова о нем вспомнил, было уже поздно менять решение: я рисковал показаться бесхарактерным.
Итак, я пошел к нему, мы пили виски и играли в шахматы до одиннадцати. Затем я пожелал ему спокойной ночи и отправился домой с твердым намерением дописать свой роман – ну, а теперь мы подошли к началу моей истории. Послушайте, как все произошло.
До моего дома было минут десять ходу. На полпути я внезапно почувствовал, что устал и хочу спать, и, само собой, пришел к заключению, что вряд ли будет много толку, если я в таком состоянии сяду за письменный стол. «Тут направо за углом есть уютное маленькое вечернее кафе, – сказал я себе. – Если я зайду туда и выпью большую чашку крепкого чаю, а уж потом пойду домой и сяду за работу – последняя глава романа удастся на славу!»
Итак, я вошел в кафе.
Там, как полагается, сидели шведы и пили пунш[48].
Свободен был только один-единственный маленький столик, как раз в центре зала. Я сел за него.
– Будьте любезны, чашку чаю, – обратился я к официантке.
В зале наступила мертвая тишина. Вокруг сидели розовощекие шведы с животиками и пили пунш, и через равные промежутки времени они сдвигали бокалы, чокались и приговаривали: «Пей до дна!» Но когда я попросил чашку чаю, в зале сразу наступила мертвая тишина.
– Чашку чаю? – неуверенно переспросила официантка.
– Да, – подтвердил я. – Чашку чаю.
– Только чай? Может быть, еще масла, хлеба? Водки, пива? Или пунш?
– Благодарю вас, не надо, – вежливо ответил я. – Я прошу только чашку чаю.
– Хорошо, – сказала официантка.
Шведы смотрели на меня во все глаза. Наверное, целую минуту никто ни разу не чокнулся.
Потом все разом заговорили. Обо мне. Кое-что я расслышал.
– Какой-то ненормальный иностранец, – сказал один.
– Тьфу ты дьявол, ну и времена пошли – кругом одно ханжество и мошенничество, – сказал другой.
– Он пьян и хочет протрезветь, – сказал третий.
– Разве можно хотеть протрезветь, когда ты пьян? – сказал четвертый.
Официантка принесла мне чай. Я тут же расплатился и дал ей лишнюю крону, чтобы она не подумала, что я пью чай потому, что у меня нет денег на пунш.
Однако выпить этот чай мне так и не удалось. Я тихо и мирно сидел за своим столиком, помешивая ложечкой сахар, и всем своим видом старался показать соседям, что не желаю им зла, как вдруг словно из-под земли передо мной вырос один мой старый университетский товарищ, с которым мы не виделись уже лет пятнадцать, и остекленелыми глазами уставился на меня и на мой чай.
– Неужели это действительно ты? – взволнованно спросил он. – И ты хочешь пить эту гадость?
– Да, – смущенно ответил я.
– Так. Вот, значит, до чего ты докатился. Это ужасно!
Я решил, что он шутит, и попытался было ответить что-то в том же тоне.
– Ты, кажется, пытаешься острить, – сказал он.