– Он вот-вот сам сдохнет, – сказал мой товарищ.
– Да, – ответил я. – Долго ему не протянуть.
Мы чувствовали, что ни один из нас не осмелится притронуться к птенцу.
Солнце не зашло за тучу, и птицы по-прежнему распевали в саду. Но мы двинулись прочь – крадучись, не глядя друг на друга, и больше не играли в том углу сада.
Почему я убил паука? Ведь не по злобе, а чисто импульсивно, оттого, что он меня напугал.
Это было в Гамбурге. Я сидел один в гостиничном номере и читал книгу. На белые страницы падал холодный и белый электрический свет. Я зажег все лампы накаливания в номере. Было совершенно тихо, если не считать звука маятниковых часов, тикающих на фризе кафельной печи, и шороха переворачиваемых мною страниц. Стоял туманный осенний день, и все нездоровые городские испарения теснились в номере и отравляли мне настроение. Я то и дело подымал взгляд от книги и смотрел в окно: мертвый туманный Альстер, газовые факелы у моста Ломбардбрюкке…
Вдруг я почувствовал, как что-то коснулось моей руки. Это был огромный паук, толстый и волосатый, он переполз через мою ладонь на книгу, которую я читал. Увидев, что я на него смотрю, он устремился прочь. Я соскочил со стула и отбросил книгу подальше, бледный от ужаса. Но паук уже успел сбежать по моей ноге на пол; словно клубок ниток, он покатился через весь номер, стремительно, словно от огня. Надо его убить, это казалось требованием элементарной самозащиты. Я поднял книгу с пола, швырнул в паука и раздавил его.
Как же так, ведь старинное суеверие запрещает убивать пауков?
Притронуться к книге я не посмел. И с тех пор никогда ее не читал.
Нужно увидеть живого человека… Я подошел к двери и вызвал кельнера.
Когда тот пришел, я в изумлении уставился на него, прежде чем сумел сымпровизировать:
– Принесите мне виски.
Лису я убил потому, что в руках у меня при встрече с ней было ружье. Мне казалось очевидным, что, если я повстречаю в лесу лисицу и в руках у меня окажется ружье, ее следует убить.
Случилось это зимой. Снег шел каждый день, и каждый день я отправлялся в лес со старым ружьишком и с черным пуделем по имени Густав. Я не охотился. Лишь изредка прицеливался и палил по еловым шишкам, чтобы развлечься самому и порадовать Густава, который при каждом выстреле подскакивал от грохота и заливался восторженным лаем. Звук его не пугал: пес еще не понял, что ружье – орудие убийства.
Однажды, когда уже смеркалось, я повстречал лисичку. Она успела наведаться в деревню по своим делам и теперь возвращалась с пестрой курицей в пасти. Я стоял за можжевельником, а она бежала мимо и меня не видела. Я нажал на спуск и выстрелил. Почему? Так положено.
Лиса пробежала еще несколько шагов, как будто ничего не произошло. Потом замерла и выпустила курицу. И со слабым, робким стоном вытянулась на снегу и испустила дух. Густав, черный пудель, еще почти щенок, в неистовом восторге бросился к ней, радостно лая, и игриво прихватил ее зубами за ухо. Но в следующий миг понял, что неведомый зверь мертв. Неописуемый испуг и растерянность мелькнули в черных блестящих глазах. В следующий миг он прижался ко мне, опустив хвост, и тихонько заскулил.
Я оставил лису лежать и отправился домой, поскольку замерз.
На другой день я шел той же тропинкой – это была моя излюбленная дорога. Я шагал по тропке и насвистывал и думать забыл о том, что случилось накануне. Но вдруг вздрогнул и замер: на земле у моих ног лежала мертвая лиса. Ворóны уже расклевали налитый кровью обращенный кверху глаз.
Мгновение я стоял и смотрел на лису, слушая звук, с которым две ветки трутся друг о друга под ветром.
– Живая лиса красивее мертвой, – сказал я себе.
И впредь выбирал другие дороги.
Человек умер, и когда его не стало, о черном псе никто больше не заботился. Пес горевал по человеку долго и отчаянно. Однако не лег умирать к нему на могилу, возможно, потому, что не знал, где она, а возможно, и потому, что, в сущности был молодым и веселым псом, полагавшим, что между ним и жизнью еще не все вопросы решены.
Собаки бывают двух родов: те, у которых есть хозяин, и те, у которых никого нет. Внешне эта разница не так и заметна: ничейный пес может быть толст, как и любой другой, а зачастую и толще. Нет, она состоит в другом. Человек для собаки – безначальность, провидение. Господин, которому повинуются, за которым следуют, на которого уповают: смысл, собственно говоря, песьей жизни. Пес вовсе не думает о своем хозяине всякую минуту на дню, и вовсе не всегда следует за ним по пятам; нет, он зачастую бегает сам по себе с деловитым видом и обнюхивает углы домов, и завязывает отношения с себе подобными, и ухватывает косточку, ежели приведется, и заботится о многом; но едва хозяин свистнет ему, как все это покидает собачий мозг быстрее, нежели торгующие покинули храм под ударами бича; ибо ведает пес, что так дóлжно. И забывает он про углы свои, и про косточку свою, и про товарищей своих, и мчится к господину.