Пес, чей господин умер неведомо как и был похоронен неведомо где, долго о нем горевал; но с течением дней, в ходе которых не происходило ничего, что могло бы напомнить о хозяине, стал его забывать. С улицы, где жил господин, исчез запах его следов. Кувыркаясь в траве с приятелем, пес порой слышал, как в воздух вонзается свист, и приятеля тотчас сдувало точно ветром. Тогда пес навострял уши, но ни один свист не напоминал хозяйского. Пес позабыл и само то время, когда он не допускал и мысли, чтобы собака не имела господина. Он стал, что называется, псом, знававшим лучшие дни, правда, лишь в отношении внутреннем, ибо внешне у него все шло более или менее неплохо. Он жил, как живут собаки: порой таскал вкусное с рыночного прилавка, порой бывал бит, крутил романы и укладывался спать, когда уставал. Он завел друзей и недругов. Как-то он крепко оттрепал пса слабее себя, а в другой раз ему задал изрядную трепку пес сильнее его. Рано утром можно было наблюдать, как он выбегает с улицы, где прежде жил хозяин и где пес обретался в силу привычки. Вот он бежит прямо вперед с таким видом, точно его ожидает важное дело; походя обнюхивает встречную собаку, но не останавливается закрепить знакомство; затем набирает скорость, но вдруг усаживается и яростно чешет себя за ухом. А в следующий миг вскакивает и мчится через дорогу, чтобы загнать в подвальное окошко рыжего кота, откуда, вновь состроив деловитую мину, продолжает свой путь и скрывается за углом.
Так проходил его день, и год вплотную следовал за годом; пес и сам не заметил, как состарился.
Настал хмурый вечер. Было сыро и холодно, то и дело начинался ливень. Старый пес целый день прослонялся по городу и брел теперь назад по улице, чуть прихрамывая; то и дело он останавливался, встряхивая свою черную шкуру, подернутую с годами сединой по голове и шее. Брел он, привычно принюхиваясь то вправо, то влево; вот он нырнул в подворотню и вернулся в обществе другой собаки. В следующий миг появилась и третья. Собаки были молодые и веселые, им хотелось склонить его к игре; но пес был не в том настроении, и к тому же хлынул ливень. Тут воздух прорезало свистом, долгим и пронзительным. Старый пес глянул на молодых собак, но те даже не встрепенулись; свистевший не был господином ни одной из них. Пес навострил уши; ему сделалось не по себе. Снова свист, и пес метнулся в растерянности сперва в одну сторону, потом в другую. Это свистит господин, мне надо за ним! Тут кто-то свистнул в третий раз, так же гулко и пронзительно. Где же ты, где, в какой стороне? Как мог я разлучиться с моим господином, и когда – вчера, или позавчера, или, быть может, немного раньше? Как он выглядел, мой господин, и как он пахнул, и где он, где он? Пес бегал туда-сюда и обнюхивал каждого встречного, но среди них не было его господина, и никто не желал им быть. Тогда он повернулся и побежал прочь; на повороте он остановился и посмотрел по сторонам. Господина его нигде не было. Тогда он припустил во весь опор обратно; грязь облепила его, и дождь стекал по шерсти. На каждом углу он останавливался, но господина не было нигде. Тогда он сел на перекрестке, задрал к небу мохнатую голову и завыл.
Слышал ли ты, видел ли ты такого ничейного пса, как он тянет шею к небу и воет, воет? Другие собаки потихоньку пятятся назад, поджав хвосты, не в силах ни помочь, ни утешить.
«Любовь к истине и языковое мастерство были свойственны ему в равной степени» – такие слова выбиты на памятном жетоне Шведской академии, выпущенном в честь Яльмара Сёдерберга в 1950 году. Под ними изображен один из символов Стокгольма – фонтан в саду Кунгстрегорден: ведь Сёдерберг остался в литературе не только как бескомпромиссный рационалист и грустный скептик, суровый реалист и тончайший поэт, но и как преданный певец шведской столицы.
Для шведов он и сегодня такой же популярный и читаемый классик, как, например, Сельма Лагерлёф или Август Стриндберг. Во всяком случае, дух мегаполиса он передал ничуть не хуже своего старшего современника. Персонажи Сёдерберга – непременно обитатели столичных кварталов. Даже ближние острова Стокгольмского архипелага кое-кому из его героев вроде доктора Тюко Габриэля Гласа представляются чуждой и отталкивающей средой.
«Он единственный из ярких писателей начала ХХ века, – замечает о Яльмаре Сёдерберге известный критик и литературовед Йоран Хэгг в своей «Истории шведской литературы» (1999), – предпочел писать о современности. Вот почему наш образ Швеции начала века в значительной мере принадлежит ему».