Бабушка работала в детской поликлинике. Я прикладывала, как бинокль, к глазам ее облезлую черную лупу, то отдаляя, то приближая все предметы в комнате. Больше всего бабушка ненавидела рогатки и всегда их отбирала, если видела, что дети балуются на улице. Но остановить повальную стрелковую эпидемию она, конечно, не могла. Мы находили раздвоенную деревянную ветку, цепляли на нее резинку, которую оттягивали двумя пальцами с зажатой пулькой. Мы стреляли не только по консервным банкам, но, по глупости, и друг в друга. Пульки делались из газет: дети отрывали кусочек, жевали, потом сворачивали в тугой комок. Некоторые, самые отчаянные, стреляли железками. Слушая бабушкины рассказы о глазных травмах, я сама из рогатки не стреляла, но, как говорится, сапожник без сапог, а внучка окулиста – без глаза.
Способы заигрывать с девочками у наших мальчиков были самыми примитивными, как и у большинства школьников. Какая-то патологическая жестокость, помноженная на глупость. Понравившаяся девочка становилась предметом для изощренных издевательств. То ей задирали юбку, то изо всей силы ударяли ее портфелем по спине, то даже сталкивали с лестницы. В меня же влюбленный одноклассник решил выстрелить из рогатки и, к сожалению, попал не в бровь, а в глаз.
На секунду я полностью ослепла, отчаянно взвизгнула и залилась слезами, прижимая руки к лицу. Дело было на уроке истории, учительница подскочила, попыталась отвести мои ладони от лица и оценить масштабы трагедии. Я выла от боли, топала ногами, беспомощно тыкалась в парты, пытаясь понять, что произошло, а главное, за что?..
Меня отвели в кабинет медсестры, позвонили родителям. Помню, как глаз сильно пекло, я не могла его открыть, размазывая по лицу сопли и слезы. Потом, конечно, поликлиника, бабушкин кабинет, неутешительный диагноз – повреждение роговицы, темные очки, мази, примочки и ненависть на всю жизнь ко всем, кто стреляет хоть бумажными, хоть какими пулями. И к мальчику, который выстрелил, кстати, тоже. И не только потому, что выстрелил, а еще и потому, что не признался. Друзья не сдали, я промолчала, хотя допытывались все, от родителей до директора. Бабушка еще долго мне в глаз через лупу заглядывала – то ли хотела убедиться, что рубец не образовался, то ли просто ей было приятно лишний раз взять в руки мою голову и заглянуть глубоко в глаза, как в душу. Впрочем, зачем бабушке нужна была для этого лупа? Она и так видела меня насквозь.
– Всю ночь кричал, животик вздулся, не ест ничего, срыгивает! – объясняла молодая неопытная мать, тщетно пытаясь успокоить ребенка. – До фельдшера не добраться, дорогу развезло. Свекровь к вам послала.
Старая Михеевна, кряхтя, поднялась. Ишь ты, свекровь! Лидка Молчанова. Увела когда-то у нее жениха, веселого гармониста. А теперь о помощи просит. С другой стороны, дите и невестка-то ни при чем. Они ж не виноваты, что так у Михеевны жизнь и не сложилась. Из деревни она уехала, как только Лидка с гармонистом свадьбу назначили. О том, что через шесть месяцев ребеночка родила, так никто и не узнал. Только потом, через много лет, когда ее дочь уехала в город учиться, Михеевна вернулась в деревню, поселилась в старом доме с покосившимся забором и стала собирать лечебные травы. Ей верили больше местного фельдшера, поговаривали, что к ней из города профессора ездят травы изучать, уж больно Михеевна травы хорошо знает. С тех пор как слепнуть начала, на ощупь и по запаху находила. И зубы рвала, и грыжи заговаривала, и вывихи вправляла. Не зря всех женщин в их семье колдуньями звали.
Михеевна пожевала беззубым ртом и вынесла холщовый мешочек:
– На, завари на ночь, ложку на стакан кипятка, и пои каждые два часа. Животик и пройдет. Тут хорошие травы: золототысячник, тысячелистник, лист подорожника и горькая полынь. От любой хвори в животе поможет.
В ординаторской отделения гастроэнтерологии сидели трое. Дежурство заканчивалось. Никаких особых происшествий, к счастью, не случилось, обычный, ничем не примечательный день: обходы, процедуры, беседы с родителями.
Интерн Коля корпел над карточками, остальные пили чай и кофе с пирожками, испеченными сестрой-хозяйкой, Тамарой Степановной.
Коля периодически поднимал голову от записей, вздыхал, как больная корова, взывая к совести собравшихся в надежде на помощь с карточками. Старшие ординаторы делали вид, что ничего не замечают, хотя прекрасно помнили, как когда-то на них сбрасывали всю ненавистную бумажную волокиту.
– Пиши, Коля, пиши, – посмеивался красавчик Любомирский.
