Его особо ценили за умение объясняться с недовольными мамами. То их в отделение не пускают, то передачи не берут. Объяснить им, что ребенку предписана специальная диета после эрозивного гастрита и бутербродики с икрой могут вызвать обострение, было практически невозможно. Нянечки и сестры держали оборону, а когда становилось совсем туго, как последний резерв, выпускали Любомирского. Изнервничавшиеся мамы таяли, попав под его синеглазое обаяние, и отступали. С бабушками это не помогало. Им чары красавчика-гастроэнтеролога были до лампочки. За закрытыми дверьми палаты маялись их внуки, и почему-то считалось, что от заболеваний детей лечат исключительно голодом. Бабушки наступали широким фронтом, Любомирский отбивался, пока хватало терпения, а потом, чтобы уж совсем не сорваться на грубость, прятался в ординаторской со словами: «Кормящие бабушки – это диагноз».
Заведовала отделением маленькая сухенькая женщина со смешной фамилией Перчик – между прочим, высококлассный специалист по заболеваниям прямой кишки, ее даже на международные симпозиумы часто вызывали. Именно стараниями доктора Перчик больница первой в городе получила дорогостоящее эндоскопическое оборудование.
На отделении ходила не слишком приличная шутка, что для успешной колоноскопии, то бишь исследования прямой кишки, надо пожелать больному: «Перчик вам в попу». На самом деле Аду Генриховну Перчик все очень уважали и руководителем она была прекрасным.
Тем вечером в ординаторской врач Андрей Рожнов обсуждал с доцентом Сергиевским свою диссертацию об актуальных подходах лечения энтеробиоза. Сергиевский уже внимательно прочел работу, нашел ее толковой, сделал несколько дельных замечаний, и было понятно, что защита не за горами и успех диссертации почти обеспечен.
Закончив с критикой, Сергиевский налил себя чаю и откинулся на кожаном диване.
– А знаете ли вы, друзья мои, как раньше лечили от глистов?
Гастроэнтерологи народ не брезгливый, но зароптали:
– Можно без глистов хоть чаю выпить?!
Сергиевский пропустил мимо ушей:
– Когда я был во втором классе, у меня заболел живот. И, простите за подробности, начались поносы.
Все поморщились, но жевать не перестали.
– Так вот, наконец меня отвели к врачу, сделали анализы, и выяснилось, что я – глистоносец. Ну, родители, конечно, в истерике: как, откуда? А что удивляться? Мы с пацанами целый день на улице, откусываем от одного куска, пьем из одной бутылки, руки никто не моет, в лучшем случае о штаны оботрем. Ну, зараза всех и накрыла. Пробовали всякие глистогонные, какие-то травы – ничего не помогало. И тогда меня отправили на кислородную процедуру, а это, я вам скажу, еще та пытка – инквизиция отдыхает. Ребенка в полном сознании заставляют проглотить зонд и прямо по трубке пускают кислород в надежде, что он убьет чувствительных к воздуху паразитов. Кое-как зонд в меня запихали, стали подавать кислород – а у меня все назад, пена изо рта идет. Так и лежу весь в слезах, соплях и желудочном соке и машу руками, как нерпа ластами. Глистов-то вывели, а на всю жизнь запомнилось.
Посмеялись, оживились. А что? Конец смены, можно и расслабиться. Любомирский вспомнил, как его друг угощал щавелем. Маленький Гоша Любомирский никак не мог понять, почему у того, что дает приятель, приятный кислый освежающий аромат, а то, что он срывает, оставляет сладковатое послевкусие и жжет небо. Результат был плачевным: отравление и хронический гастрит. Зато именно это подвигло его заняться гастроэнтерологией, чтобы лечить свои и чужие болячки.
В дверь вежливо постучали. Сестра-хозяйка принесла несколько бутылок сладкого кефира, оставшихся от ужина. Все скривились – предпочитали несладкий, но, видимо, сегодня его весь выпили. Бутылочки полагалось вечером опустошить, утром привозили новые; диетолог не всегда точно могла рассчитать, сколько чего нужно, кто-то выписывался, так что остатки несли в ординаторскую.
Сестра-хозяйка поставила кефир на стол, но не ушла.
Тамара Степановна проработала в больнице дольше всех, начинала простой санитаркой, по возрасту ей полагалось бы на пенсию, но все знали, что у нее больная дочь, уже в возрасте, муж есть, но вроде где-то за городом живет. Женщина она была молчаливая, работящая, подробностей никто не знал, да и не больно интересовались, если честно.
Увидев, как все, отпив немного, отставляют сладкий до приторности кефир, Тамара Степановна вздохнула, собрала бутылки и развернулась к двери. Но вдруг остановилась в проходе:
– Вот помню, мы такой кефир для окон использовали. Больница старая, дореволюционная, ветер по палатам гуляет, так мы окна ватой забивали, мазали бумагу кефиром и заклевали. Пахло кисло, противно, зато утеплялись хорошо. Тогда здесь еще не было отделения гастроэнтерологии с новой аппаратурой, тут отказники лежали с болезнями разными: дауны, со спинномозговой грыжей, церебральным параличом. Они болели часто, денег на них особенно не выделяли, так мы изощрялись, как могли. И из дома еду приносили, даже одежду шили.
