Скальпель спокойно дремлет, завалившись на острый бок. Куда без него в хирургии? Можете хоть все переругаться. А где большие инструменты, там потише. Пилы, трепанатор – эти, к счастью, не каждый день требуются. Если хирург пилу берет, то плохо все. Останется культя, на которой гроздями висят и Кохеры, и Бильроты. Потом перевязывают сосуды, снимая зажимы по одному, и тишина тягостная повисает в операционной. Ведь проснется больной, и надо будет как-то сказать, что у него на одну руку или ногу меньше. А это страшно очень. Пусть жизнь и спасли.
Не любит доктор Лунгин пилы, хотя и ортопед. С детства не любит, как и яблоки.
– Доктор, миленький! Ну неужели ничего нельзя сделать? – Заплаканная мать и перепуганный подросток смотрят на врача. – Может, химия, радиация? Но почему сразу ампутация? Ему же пятнадцать лет только! Он в футбол играет! – вымаливает мать. – Полгода назад всего стала побаливать левая нога. Сначала терпимо, потом сильнее. Пошли в поликлинику, участковая посмотрела и успокоила, что пройдет. Просто растет мальчик. Потом боли стали такими, что он перестал спать и не мог тренироваться. Тогда сделали рентген…
Мать говорила быстро, вдаваясь в детали, боясь что-то пропустить. Она жадно пыталась поймать взгляд доктора Лунгина, углубившегося в снимки и историю болезни. Сам мальчик сидел, опустив голову. Он давно смирился с диагнозом, его раздражали суета матери и таскания по врачам. Операция страшила, но боли уже были такими, что даже наркотические препараты помогали лишь ненадолго. Сейчас боль подступала снова, и он сидел, кусая губы, думая только о том, чтобы принять следующую спасительную таблетку. Он давно не ходил в школу, не отвечал на телефонные звонки, замкнулся в себе, желая лишь впасть в тревожное забытье на несколько часов. Нет, сначала он не хотел верить, сцепив зубы, ходил на тренировки, но все больше и больше отставал, начинал хромать, делал бесконечные упражнения, пытаясь победить болезнь характером и упорством. Однако ничего не помогало, и он сдался.
Наконец доктор Лунгин тяжело вздохнул и поднял голову:
– У вашего сына саркома Юинга. К сожалению, я вынужден подтвердить то, что вам говорили до сих пор. Ногу нужно ампутировать, это единственный шанс спасти жизнь.
– И остаться одноногим уродом? – Мальчик поднял глаза, настолько переполненные болью и страданием, что у доктора Лунгина защемило в груди.
– Я не буду тебе врать, Иван, – обратился к нему доктор, как ко взрослому. – Да, ты будешь одноногим, но ты будешь жить. Потом, когда заживет, – Лунгин намеренно опустил слово «культя», – мы закажем тебе протез, специальный, чтобы ты смог не только ходить, но и бегать. Ну, к сожалению, начать все равно надо с химиотерапии. С операцией затянули, опухоль разрослась. Тем не менее шансы у тебя неплохие. Ты будешь в отделении не один, там таких много. Все стараются друг друга поддерживать, родители и друзья будут приходить.
Мама Ивана тихо плакала. У нее уже не осталось сил. Она долго не верила, боролась, искала специалистов, ходила к бабкам и костоправам. Потратила кучу денег на шарлатанов, из-за которых лечение только затянулось, а результата как не было, так и нет. Наконец кто-то посоветовал Лунгина в областной больнице.
Он был ее последней надеждой, которая тоже не оправдалась. Воспитала она Ивана одна, гордилась им: мальчик хороший, послушный. И вот такое горе.
Доктор Лунгин продолжал:
– Я понимаю, смириться трудно, еще сложнее будет привыкать к протезу. Надо ложиться в больницу. Поверь, как только лечение начнется, сразу на душе станет легче. Самое страшное – это ожидание.
Иван от боли уже не слышал доктора. Только бы не завыть в голос – такое он позволял себе, пока мать на работе. В первый раз – после звонка Ани.
– Привет! Как дела, как себя чувствуешь? Скоро вернешься в школу?
Иван отвечал односложно, не зная, как закончить разговор, и в тоже время страшился, что она повесит трубку первой. Аня продолжала тараторить, посвящая его во все последние сплетни, а он полулежал на диване, качая непослушной ногой, в которой болело все. Казалось, что нога состоит из зубов и каждый из них болит сам по себе, а потом все вместе, а потом опять по отдельности.
Его лечащий врач, пересчитав обезболивающие, попросил маму запирать таблетки. Иван брал все больше и больше, пытаясь хоть на время успокоить разрушающую его муку. Он, конечно, догадался, где мать хранит таблетки, изо всех сил старался не таскать лишний раз, но не всегда получалось. В тот день, когда позвонила Аня, терпеть стало совсем невозможно.
А она все рассказывала, как они ходили в кино, как ездили на природу…
– Ой, может, и ты с нами? Я понимаю, что не сейчас, – исправилась Аня на ходу, – а когда поправишься? Кстати, Наташа стала встречаться с мальчиком из другой школы, а за мной тут ухаживает курсант, сын маминой знакомой, он милый, но мне не очень. А когда ты придешь? Ну а что врачи говорят?
Она всегда сама задавала вопрос, сама же на него отвечала. Раньше Ивану это даже нравилось. «Ты прямо как швейная машинка: строчишь, не преставая!» – смеялся он.
