Восьмерки, половинки, четвертушки. Целые ноты напоминали жирных пузатых снегирей, на них нужно было задержаться на раз-два-три, зато потом сыпались мелкие, как воробьи, четвертушки, разбегаясь в ритме стаккато по тактам, едва касаясь ножками натянутых нотных струн.
Эля могла чистенько и спеть, и сыграть, но ей это быстро надоедало, и она начинала импровизировать, вызывая гнев и папы, и бабушки. Не оправдала она надежд семьи Полонских. Бабушка мечтала увидеть во внучке продолжательницу династии, ей уже снились афиши концертов: «Эдуард Полонский – скрипка, Элеонора Полонская – рояль». Ее сын Эдик не был гениальным музыкантом, даже не смог стать первой скрипкой в оркестре, но убедил себя и других, что его недооценили и он жертва интриг завистливых и бездарных коллег. Он втихаря писал музыку и мечтал прославиться.
Бабушка разочаровалась во внучке, настроила сына против жены, обвинила во всем Элину мать, неприметную арфистку, которая после рождения Эли и вовсе закончила музыкальную карьеру, посвятив себя мужу и дочери. И однажды Эдуард Полонский, пресытившись покорностью жены, бесталанностью дочери и нежеланием родины признать его таланты, просто не вернулся с гастролей. Бабушка вскоре последовала за сыном и больше в жизни Эли не появлялась.
Мама, надо отдать ей должное, после такого предательства не растерялась, удачно обменяла квартиру в центре на меньшую в зеленом спальном районе. Отдала дочку в хорошую языковую школу, сама устроилась на работу в музыкальную, да еще и давала частные уроки, так что Эля была вполне обеспечена и ущербной себя не чувствовала. Времена были уже перестроечные, в лицо отцом-невозвращенцем ей никто не тыкал, да почти никто и не знал. Фамилию они поменяли на мамину девичью – Лебедева. Словом, начали новую жизнь.
И в этой жизни Эля получила право свободного выбора – поступила в медицинский на дневное, закончила его с отличием и стала очень неплохим стоматологом. Работала в поликлинике, но принимала пациентов частным образом, так что жили они с мамой припеваючи. А уж когда Эля вышла замуж за зубного техника, они с мужем и вовсе купили кооперативную квартиру, машину и стали считаться чуть ли не элитой.
Однажды Эля заскочила в комиссионный магазин к знакомой, посмотреть на оригинальные сережки с жемчугом, вроде даже принадлежавшие некогда какой-то графине. Сережки ей не понравились, слишком вычурные, да и просили за них несуразно дорого.
Она уже собиралась уходить, когда увидела в углу пианино.
– Это «Стейнвей», – с уважением сказала приятельница.
Эля зачем-то открыла крышку. Пианино смотрело на нее открытым ртом, как пациент. Потрогала белые клавиши – пианино послушно отозвалось. «Желтоватый налет», – машинально отметила Эля и придвинула концертный стул.
Она очень давно не играла по-настоящему, но иногда подбирала на слух мелодии современных песен где-нибудь в гостях, на вечеринках. Что-что, а слух у нее был абсолютным. Поморщилась, сразу уловив фальшивую си-бемоль, но пальцы уже бежали по клавишам, ловко и уверенно, как будто она проверяла зубы пациенту.
Эля часто посещала консерваторию, слушала музыку дома, и даже в кабинете у нее всегда играла классическая музыка. Сейчас она по слуху пыталась подобрать «Времена года» Вивальди.
Как там «Зима»? Драматическая, с надрывом, ледяная музыка, словно изморозь на ветках, холодная, словно набор инструментов. В Элином воображении тонко и надрывно звенел немецкий стальной бор, новокаин замораживал воспаленную десну. Музыка зимы Вивальди тоже обжигала холодом. От клавиш хотелось скорее оторваться и подуть на пальцы, чтобы согреться, но бор нельзя отпустить или ослабить хватку, он свистит и жужжит, как метель в зимнем лесу, один неосторожный шаг – и провалишься по пояс, затянет в сугроб, и не выберешься. Посетители с удивлением смотрели на женщину средних лет, которая наигрывала знакомую многим мелодию, часто останавливалась, потом, нащупав верный аккорд, двигалась дальше, а из-под пальцев уже лилось какое-то подобие музыки.
У «Весны» совсем другая мелодия: уже вычищено дупло зуба, теперь его надо промыть чистой водой из ирригатора, самое страшное позади, боль отступает, пациент пытается растянуть в улыбке наполовину замороженный рот. Ватные тампоны летят в мусор, набрякшие от слюны и крови, как комки рыхлого вешнего снега.
И вот наконец «Лето» – заживляющее, теплое, светлое. Пальцы берут аккорд – нет, неверно, там не так было. Видимо, ошиблась с цветом, надо взять другой материал, а то пломба будет выделяться среди здоровых зубов. Конечно, березовая роща, пятна на березах – как пломбы. Что за странные ассоциации? Эля улыбнулась. Давно пора домой.
Но она все наигрывала и наигрывала, улыбаясь внутри себя маленькой пятилетней девочке, которую несколько десятилетий назад привели в концертный зал консерватории послушать Вивальди.
