– Ничего не «может быть», Вера… Ничего… Все ясно. Мне показали это его обязательство. Рука, несомненно, Винокурова, а бланк, несомненно, немецкий… Ой, какая гнусь! – почти простонала она.
Стук в дверь. Голос:
– Кончайте шум!
– А, иди ты! – отмахнулась Ланская от кусочка физиономии нашего коридорного, появившегося в оконце. С ним у нее особые отношения. Он видел ее в каких-то спектаклях, помнит об этом, она пользуется у него некоторыми привилегиями.
– Ну и что же? Он – это он, вы – это вы. У вас свои грехи, но их будут мерить иной меркой. – В этой камере я чувствую себя как Сухохлебов в наших подвалах. Я даже говорю спокойным сухохлебовским тоном.
На миг ее взгляд оживляется, загорается надеждой.
– В самом деле? – Но только на миг. Взгляд тут же гаснет. – Но дело не в том, он сам показал, что я тоже завербована. Он на многих показал. Очевидно, и на вас. Он ведь вас ненавидит. Вы были для меня живым укором, я мучилась, и это его бесило…
Мне вспомнились слова, за которые столько раз я хваталась, как за спасательный круг.
– Сын за отца не отвечает, – сказала я. – А жена за мужа тем более…
– Ну не скажи, миленькая… Муж и жена – одна сатана. – Эта пословица доносится, конечно, с угловой койки.
– Молчи, гнида! – грозит Валентина, вскакивая.
– Но-но, не больно, фрицевская подстилка…
«Хоть бы ссора загорелась, что ли, все бы атмосфера разрядилась», – думаю я, ибо мне все-таки жаль эту женщину, которая мечется по камере, не то играя, не то действительно переживая смертельную тоску.
– Вас же не вербовали, вы ж не давали таких расписок?
– Ну чего вы спрашиваете, доктор Верочка?.. Вы правильно сказали: у меня свои грехи, и я за них готова ответить. Ну, смалодушествовала в трудную минуту, ну, даже, если хотите, поверила, что Красная Армия разбита, что этой стальной лавины не остановишь, что старая жизнь кончается и надо приспосабливаться к ним, к этим… И что? Кому от этого вред, кроме меня самой? Ну, пела для них в кабаре, на столе вон плясала, черт возьми… Ну, принимала подарки – жрала их сласти и коньяк: надо же было жить. Но завербоваться в гестапо… Да меня никто и не вербовал, на что я там нужна? – И вновь застонала: – О, как скверно, как подло, как низко… И этого слизняка я когда-то считала яркой, мыслящей индивидуальностью, смотрела ему в рот, любила его…
Потом, оборвав поток слов, подозрительно уставилась на меня.
– Я вижу, вы тоже мне не верите? Да? – И истерически выкрикнула: – Не верите, ведь не верите!..
Верю ли я ей? Она все время играет какие-то роли, и когда она настоящая, невозможно отличить, Валька – та совершенно ясна, глупая, безвольная и какая-то слишком уж телесная – в общем-то малодушная баба. Офицерские кутежи, блиц-романчики с нашими врагами – все это, конечно, омерзительно, но вот на серьезное предательство вряд ли она способна… А Ланская… Нет, за нее я бы не поручилась: самовлюбленная, эгоистичная до мозга костей, шкурница и, конечно, авантюристка, хотя бы в душе. Нас она не выдала, и это говорит в ее пользу… Но вот проболталась же как-то, что они с Винокуровым собрались бежать, уложились и остались лишь потому, что Шонеберг не прислал за ними обещанной машины. Говорила: «Забыл впопыхах драпа», – а я думаю, просто бросил их, выплюнул, как шелуху от семечек. Обмолвилась она об этом в припадке истерии, а потом, полчаса спустя, хладнокровнейше уверяла, что сама решила остаться… Нет, ей верить нельзя. В сущности, я тут, в камере, очень одинока.
Я стыжусь своей беспринципности, но все-таки мне ее жалко: такая красивая, такая талантливая, такая обаятельная…
– Нет, и вы мне не верите, доктор Верочка! – повторяет она, и голубые глаза ее заплывают слезами. – Одна, совсем одна…
Тут уж она явно играет.
– Вам предъявили протокол допроса Винокурова? Он им подписан?
– Нет. Не предъявляли. Я потребовала очную ставку, – отвечала она, без переходов переключаясь на деловой тон.
– Обещали?
– Не знаю, не знаю… Но раз он был действительно завербован, он может показать что угодно на кого угодно… О, я его узнала! Мразь, гнида, слизняк… И еще этот наш герой-любовник, про которого вы рассказывали, ну тот, что на мосту убеждал вас уходить… Он показал, что я нарочно пустила слух о падении с крыши, чтобы обмануть общественность и остаться у немцев.
– Но это же было!
– Было, не отрицаю. Об этом я сама им сказала. Малодушие – не предательство. Глупая бабья хитрость – не преступление. Но теперь, когда Винокуров…
– Зачем же он так сделал? Какая ему-то от этого польза?
Ланская подняла на меня глаза. В них была уже неподдельная тоска, такая тоска, что мне стало жутко.
– Вот именно, зачем? Того героя-любовника я понимаю. По его мнению, я осрамила труппу, опорочила нашу профессию, положила тень на весь коллектив. Он имеет право меня ненавидеть, думать обо мне самое скверное… Но этот? Он же любит, любит меня. Я это чувствую, знаю… Вы меня не слушаете, Вера.
