– Ну что ж что высший, – подфартило, и все. Я за собой ту награду всерьез не считаю. Вот как было дело, капитан. На этом самом Сандомирском плацдарме, когда наш Конев их так долбанул, что они колбасой покатились, я со своим корешом был в ночной разведке. И в лесу напоролись на двух ихних офицеров и одного цивильного: из окружения они выбирались. Мы сзади на них с автоматами: хенде хох, миляги. И сделали они – хендехохочки. И пистолеты отдали и обыскать дались. Надо вести, а как? Нас двое, их трое – разбегутся. А побегут – стрелять нельзя, опыт имею, обжигался. Принимаю решение: снять с них подтяжки, ремни и обрезать пуговицы на штанах – со спущенными штанами далеко не убежишь… Стали пуговицы со штанов обрезать. Офицеры – ничего, дались. Только этот старичонка цивильный – ни в какую. Прямо офонарел, на автомат лезет, кричит по-своему. Что – не понимаю, но одно слово ясное: генерал, генерал… А по мне хоть фельдмаршал – держи штаны руками, и все. Всех троих ночью в полк и доставили самоходом. Целенькими. Без этих, как их, без инисдентов… А цивильный и верно генералом оказался да какой-то гитлеровской шишкой. И за этого самого старикашку, пожалуйста, такой орден…
– Чего ж его на своем иконостасе не держишь?
– А то и не держу, что нет его у меня, этого ордена, жизнь моя еще зигзаг дала, опять катастрофа: налетел на прыгучую мину – и здравствуй, «Цаца», как поживаешь? Принимай к себе под подол. – И подытожил: – Вы, капитан, держитесь за меня, как вошь за полушубок. Я парень фартовый, со мной не пропадешь.
Фамилия соседа слева была странная – Бичевой. Лечение у него шло туго. Картечью мины-лягушки ему раздробило челюсть. Восстанавливали ее как бы по частям, с трудом восстанавливали, но он не унывал, даже не терял надежды вернуться на войну «в самое трофейное время», а когда рассудительный дядя Микола, возвращая его к действительности, говорил, что на войну ему, по всему видать, уже не поспеть, что надо думать, как жить с развороченным лицом, бесшабашно отмахивался:
– А что лицо? В кино мне не сниматься, а что касается баб, им на лицо наплевать, им всякое другое нужно, а тут у меня порядок полный. Держись, «Цаца», я в строю!
В ночь, когда «Цацина» палата ударилась было в разговоры о самоубийствах, Бичевому удалось двумя словами оборвать этот разговор. Но Мечетному так до утра и не удалось уснуть: не выходило из головы то, о чем говорилось среди ночи, рисовались те ребята, что добровольно ушли из жизни, не выдержав беду, на которую обрекли их раны и увечья.
От мыслей этих уже утром оторвали его знакомые шаги. Сержант Анюта! Вошла, детским своим голоском поприветствовала всех, сообщила, что на дворе весна, утро теплое, капель, снег падает пластами с крыш, а главное, что в парке, где стоит госпиталь, грачи. Настоящие важные грачи с белыми носами и крыльями, отливающими синевой. Пошмыгала носом, удивилась:
– Ох, и атмосферочка у вас тут, граждане! – Прошла к окну. – Открою, возражений нет? – И в комнату, пропитанную тяжкими госпитальными запахами, вместе с прохладой ворвалась свежесть тающего снега. Стало слышно, как увесистая капель долбит о железо карниза, донесся возбужденный грачиный грай.
Над ухом Мечетного прозвучало:
– Ну как спали на новоселье, товарищ капитан?
Вопрос ничего не значил. Так спрашивали обычно и сестры, разнося утром градусники, и врачи во время обходов. Но Мечетный, услышав этот голос, сразу забыл бессонную ночь с ее тягостными и мрачными разговорами.
– Хорошо спал. Вас во сне видел. Хороший такой приснился сон.
– Ну да, меня, скажете тоже, товарищ капитан, – отозвалась девушка, но все же поинтересовалась: – А как же вы меня видели? Что я делала в вашем сне? Шутите небось?
На шутливый этот вопрос Мечетному так и не удалось ничего сочинить, он лишь смущенно сказал:
– Так, говорите, на улице весна?
– Да еще какая!
– А когда меня лечить начнут? Вы ж там общаетесь с начальством?
– Лечить – неизвестно. Вас пока обследовать будут. Подполковник медицинской службы сказал, что какого-то важного профессора на консультацию вызвали из университета; самое большое здешнее светило. Ждите.
И ушла, постукивая каблуками.
– Добрая дивчина, – сказал сосед справа.
– Фартовая баба, – определил Бичевой. – Повезло тебе, начальник. После войны и выбирать не придется, с собой в вещевом мешке привезешь.
Мечетного осматривали госпитальные врачи. Начальник госпиталя Платон Щербина присутствовал при этом. Осматривали долго, тщательно. В соседней комнате состоялся консилиум. Что там говорили, капитан не разобрал. Но по тому, как долго длился разговор, и по самому его тону понял, что дела его плохи.
Так и вышло. После консилиума его отвели в кабинет к Щербине, и тот певучим своим баритоном сказал:
– Вы, капитан, храбрец. Мне доложили, как вы там, за Одером, на пятачке воевали. Обманывать вас нельзя. Левый глаз придется удалить.
– А правый? – Мечетный весь съежился, чтобы не вскрикнуть.
– Правый? За правый будем бороться. Не стану я вам медицинскими терминами голову морочить: тяжело, очень тяжело.
– Но надежда-то есть? Хоть какая-нибудь…
