С тех пор я всегда чего-нибудь искал и часто находил неожиданные вещи,
так что прослыл чем-то вроде домашней ищейки. Помню, один наш чудаковатый
родственник, когда у него пропал козел, хотел увезти меня в деревню, чтобы я
его как следует поискал. Я был уверен, что найду козла, но мама меня не
пустила, потому что боялась, как бы я сам не заблудился в лесу.
Я находил и многие другие вещи, потому что все время искал и потому что
все считали, что я умею находить. Дома я находил щепки, запеченные в хлеб,
иголки, воткнутые в подушки рассеянными женщинами, старые налоговые
квитанции и облигации нового займа.
Одна из наших соседок часто теряла очки и звала меня искать их. Я ей
быстро находил очки, если она не успевала их вымести из комнаты вместе с
мусором. Но и в этом случае я их находил в мусорном ящике, потому что кошки,
которые там возились, никогда их не трогали. Но она слишком часто теряла
очки, и в конце концов я ей посоветовал купить запасные, чтобы, потеряв
первые, она могла бы при помощи запасных искать их. Она так и сделала, и
некоторое время было все хорошо, но потом она стала терять и запасные, так
что работы стало вдвое больше, и я был вынужден припрятать ее запасные очки.
Мне доставляло радость дарить окружающим то, что они потеряли. Я
выработал свою систему поисков потерянных вещей, которая заключалась в том,
что потерянные вещи сначала нужно искать там, где они были, а потом там, где
они не были и не могли быть. Гораздо позже я узнал, что это называется
диалектическим единством противоположностей.
Если окружающие меня люди переставали что-нибудь терять, мне
приходилось иногда создавать находки искусственно.
По вечерам я, как комендант, обходил двор и прятал забытые вещи. Часто
это было белье, забытое на веревке. Я его закидывал на деревья, а потом на
следующий день, когда ко мне приходили за помощью, после некоторых раздумий
и расспросов, где что висело, как бы вычислив уравнение с учетом скорости
ветра и направления его, я показывал удивленным домохозяйкам на их белье и
сам же его снимал с деревьев. Разумеется, я был не настолько глуп, чтобы
повторяться слишком часто. Да и настоящих потерь было гораздо больше.
За все это время только один раз находка моя не доставила радости хозяйке. Вот как это было.
В нашем дворе жила взрослая девушка. Звали ее Люба. Она почти целый
день сидела у окна и улыбалась на улицу, зачесывая и перечесывая волосы
золоченым гребнем, который я тогда ошибочно считал золотым. Рядом с ней
стоял граммофон, повернутый изогнутой трубой на улицу. Он почти все время
пел одну и ту же песенку:
Люба, Любушка,
Любушка, голубушка...
Граммофон был вроде зеркальца из пушкинской сказки, он все время
говорил про хозяйку. Во всяком случае, я был в этом уверен, а судя по
улыбающейся мордочке Любушки, она тоже.
Однажды летом в довольно глухом садике возле нашего дома я нашел в
траве Любушкин гребень. Я был уверен, что это ее гребень, потому что другого
такого я никогда не видел. В тот же вечер я прохаживался по двору в
ожидании, когда подымется паника и меня пригласят искать. Но Любушки не было
видно, и никакой тревоги не замечалось. На следующее утро я еще больше
удивился, не обнаружив посыльного у своей постели. Я решил, что золотую
гребенку потерял кто-то другой. Но все-таки надо было убедиться, что
Любушкина гребенка на месте. Как назло, целый день она не появлялась у окна.
Она показалась только к вечеру, но теперь граммофон
играл совсем другую
песню.
Я не знал, что это за песня, но понимал, что граммофон больше не
разговаривает с ней. Это была грустная песня, а когда Любушка повернулась
спиной к окну, я увидел, что в ее волосах нет никакой гребенки, и понял, что
граммофон вместе с ней оплакивает потерю.
Мать и отец ее стояли у другого окна, уютно облокотившись о подоконник.
-- Любка, -- спросил я, дождавшись, когда кончится пластинка, -- ты ничего не теряла?
-- Нет, -- сказала она испуганно и тронула рукой волосы именно в том
месте, где раньше был гребень. При этом она почему-то так покраснела, что
стало ясно -- она понимает, о чем я говорю. Я только не знал, почему она скрывает свою потерю.
-- А это ты не теряла? -- сказал я с видом волшебника, слегка уставшего
от всеобщего ротозейства, и вынул из кармана золотой гребень.
-- Шпион проклятый, -- неожиданно крикнула она и, выхватив гребень,
убежала в комнату. Это было совершенно бессмысленное и глупое оскорбление.
-- Дура, -- крикнул я в окно, стараясь догнать ее своим голосом, -надо читать книжки, чтобы знать, что такое шпион.
Я повернулся уходить, но отец ее окликнул меня. Теперь он у окна стоял
один, а Любушкина мать побежала за ней.
-- Что случилось? -- спросил он, высовываясь из
окна.
-- Сама гребень потеряла в саду. в сама обижается, -- сказал я и
удалился, так и не поняв, в чем дело. В тот вечер Любке крепко попало.
А потом у них в доме появился летчик и пластинка про "Любимый город”.
Песенка была очень красивая, но я никак не мог понять там одного места:
"Любимый город в синем дым-Китая". Каждое слово в отдельности было понятно,
а вместе получалась какая-то китайская загадка.
