-- Они интимную переписку адмирала Нельсона предали огласке, -вспомнила женщина, -- мало ли что мужчина может писать женщине...
-- Знаю, -- строго перебил ее старик, -- но это англичане.
-- Все равно это подлость, -- сказала женщина.
-- Вивьен Ли, -- продолжал пенсионер, -пыталась спасти честь
адмирала, но у нее ничего не получилось.
-- Я знаю, -- кивнула женщина, -- но она, кажется, умерла...
-- Да, -- подтвердил старик, -- она умерла от туберкулеза, потому что
ей нельзя было жить половой жизнью... Вообще при туберкулезе и при раке, -придерживая одной рукой четки, он на другой загнул два пальца, -- половая
жизнь категорически запрещается...
Это прозвучало как сдержанное предупреждение.
Старик слегка покосился
на женщину, стараясь почувствовать ее личное отношение к вопросу.
-- Я знаю, -- сказала женщина, не давая ничего почувствовать.
-- Виссарион Белинский тоже умер от ТБЦ, -неожиданно вспомнил пенсионер.
-- Толстой -- мой самый любимый писатель, -ответила ему на это женщина.
-- Смотря какой Толстой, -- поправил старик, -всего их было три.
-- Ну, конечно, Лев Толстой, -- сказала женщина.
-- "Анна Каренина", -- заметил пенсионер, -самый великий семейный роман всех времен и народов.
-- Но почему, почему она так ревновала Вронского?! -- с давней горечью
заметила женщина. -- Это ужасно, этого никто не может перенести...
Толпа пляжников поднялась на берег и лениво разбрелась по улице.
Иностранки в коротких купальных халатах казались особенно длинноногими.
Несколько лет тому назад им не разрешали в таком виде появляться в городе, но теперь, видимо, примирились.
Появился мой собеседник.
-- Что-то сильно запаздывают, -- сказал он без особого сожаления и
присел за столик. Я разлил шампанское.
-- Вот вам и немецкая аккуратность, -- сказал я.
-- Немецкая аккуратность сильно преувеличена, -ответил он.
Мы выпили. Он взял из вазы яблоко и крепко откусил
его.
-- Значит, вас спасла схематичность полицейского мышления? -- напомнил
я, дав ему проглотить откушенный кусок.
-- Да, -- кивнул он головой и продолжил: -Гестапо поставило вверх
дном философский факультет, но нас почему-то не тронули. Решили, что это
дело рук студентов, которые по роду своих занятий могли Гегеля сравнить с
Гитлером. В один день на всех курсах философского факультета у студентов
отобрали конспекты, хотя мы писали эти листовки измененным почерком и
печатными буквами. Двое отказались отдавать конспекты, и их прямо из университета забрали в гестапо...
-- Что с ними сделали? -- спросил я.
-- Ничего, -- ответил он, усмехнувшись своей асимметричной усмешкой, -на следующий день их выпустили с большими извинениями. У смельчаков
оказались высокопоставленные родственники. У одного из них дядя работал чуть
ли не в канцелярии самого Геббельса. Правда, пока это выяснилось, ему успели
под глазом оставить... -- Он сделал красноречивый жест кулаком.
-- Синяк, -- подсказал я.
-- Да, синяк, -- с удовольствием повторил он, по-видимому, выпавшее из
памяти слово, -- и он этот синяк целую неделю с гордостью носил. Вообще для
рейха было характерно возвращение назад, к простейшим родовым связям.
-- Это делалось сознательно или вытекало из логики режима? -- спросил я.
-- Думаю, и то и другое, -- сказал он, помедлив, -функционеры рейха
старались подбирать людей не только по родственным, но и по земляческим
признакам. Общность произношения, общность воспоминаний о родном крае и тому
подобное давало им эрзац того, что у культурных людей называется духовной
близостью. Ну и, конечно, система незримого заложничества. Например, над
нашей семьей все время висел страх из-за маминого брата. Он был
социал-демократом. В тридцать четвертом году его арестовали. Переписка
длилась несколько лет, а потом наши письма стали приходить обратно со
штампом "адресат унбекант", то есть адресат выбыл. Маме мы говорили, что его
перевели в другой лагерь без права переписки, но мы с отцом подозревали, что
его убили. Так оно и оказалось после войны...
-- Скажите, -- спросил я, -- это вам не мешало в учебе или в работе?
-- Прямо не мешало, -- сказал он, подумав, -но все время было
ощущение какой-то неуверенности или даже вины...
Это ощущение трудно
передать словами, его надо пережить... Оно временами ослабевало, потом опять
усиливалось... Но полностью никогда не исчезало... Комплекс государственной
неполноценности -- вот как я определил бы это состояние.
-- Вы очень ясно выразились, -- сказал я и разлил остатки шампанского.
Возможно, под влиянием напитка или точного определения, но я очень ясно представил описанное им состояние.
-- Чтобы вы еще лучше могли представить это, я вам расскажу такой
случай из своей жизни, -- сказал он и, щелкнув губами, поставил на столик
пустой бокал. Видно было, что шампанское ему очень нравится.
-- Выпьем еще бутылку? -- спросил я.
-- Идет, -- согласился он, -- только теперь за мой счет...
-- У нас это не положено, -- сказал я, чувствуя некоторый прилив великодушной спеси.
Я приподнял пустую бутылку и показал ее официантке. Она наблюдала за
рабочим, присевшим на корточки возле бочки, в которую был погружен бак с
