лицо неподвижно, с выражением общего направления службы.
"В случае враждебных высказываний, -- сказал я, невольно согласуя свой
голос и лицо с выражением общего направления службы, -- я считаю своим
долгом и без того довести до вашего сведения... "
Как только я это начал говорить, в его глазах опять появилось едва
заметное выражение скуки, и я вдруг понял, что все это -давно знакомая ему форма отказа.
"Учитывая военное время", -- добавил я для правдоподобия. Мне сразу
как-то стало легче. "Значит, они не первый раз слышат
отказ", -- подумалось
мне.
"Да, конечно", -- сказал он без выражения и потянулся к зазвонившему телефону.
"Да", -- сказал он.
Голос в трубке слегка дребезжал.
"Да", -- повторял он время от времени, слушая голос трубке.
Его односложные ответы звучали солидно, и я почувствовал, что он передо мной поигрывает в государственность.
"Он финтит, -- вдруг сказал он в трубку, и я невольно вздрогнул. -- У меня, -- добавил он, -- зайди".
Мне вдруг показалось, что все это время он по телефону говорил обо мне.
Ловец моей души встал и, вынув из кармана связку ключей, подошел к
несгораемому шкафу. В это время в кабинет вошел человек.
Я почувствовал. что
это тот, с которым хозяин кабинета только что говорил.
Он посмотрел на меня
мельком, с каким-то посторонним любопытством, и я догадался, что говорили они не обо мне.
Хозяин кабинета открыл шкаф и наклонил голову, вглядываясь внутрь. Я
увидел несколько рядов папок мышиного цвета корешками наружу. Они были очень плотно прижаты друг к другу. Он ухватил одну из них двумя пальцами и туго
вытянул ее оттуда. Словно сопротивляясь, папка с трудом вытягивалась и в
последнее мгновенье издала какой-то свистящий звук, напоминающий писк прихлопнутого животного.
Папки были так плотно сложены, что ряд сразу замкнулся, словно там и не
было этой папки. Человек взял папку и бесшумно вышел из комнаты.
"Значит, вы не хотите с нами сотрудничать?" -сказал он, усаживаясь.
Рука его снова скользнула к нераскрытой странице и принялась поглаживать ее.
"Не в этом дело", -- сказал я, невольно следя за вздрагивающей под его рукой верхней страницей.
"Или принципы дядюшки не позволяют?"-- спросил он.
Я почувствовал, как в нем начинает закручиваться пружина раздражения. И
вдруг я понял, что сейчас самое главное не показать ему, что обыкновенная
человеческая порядочность не позволяет мне связываться с ними.
"Принципы тут ни при чем, -- сказал я, -- но каждое дело требует призвания".
"А вы попробуйте, может, оно у вас есть", -- сказал он. Пружина слегка расслабилась.
"Нет, -- сказал я, немного подумав, -- я не умею скрывать своих мыслей, к тому же я слишком болтлив".
"Наследственный недостаток?"
"Нет, -- сказал я, -- это личное качество".
"Кстати, что это за случай был у вас в университете?" -- вдруг спросил
он, подняв голову, Я не заметил, как он перевернул страницу.
"Какой случай?" -- спросил я, чувствуя, что горло у меня пересыхает.
"Может, напомнить?" -- спросил он и рукой показал на страницу.
"Никакого случая я не помню", -- сказал я, собрав все свои силы.
Несколько долгих мгновений мы смотрели друг на друга. "Если он знает,
-- думал я, -- то мне нечего терять, а если не знает, то только так".
"Хорошо, -- вдруг сказал он и, вынув из стопки чистый лист, положил передо мной, -- пишите".
"Что?"
"Как что? Пишите, что вы отказываетесь помогать рейху", -- сказал он.
"Не знает, -- подумал я, чувствуя, как в меня вливаются силы. -- Знает,
что во время моей учебы там был такой случай, а больше ничего не знает", -уточнил я про себя, тихо ликуя.
"Я не отказываюсь", -- сказал я, слегка отодвигая
лист.
"Значит, согласны?"
"Я готов выполнять свой патриотический долг, только без этих
формальностей", -- сказал я, стараясь выбирать выражения помягче.
Сейчас, когда угроза с листовками как будто миновала, я боялся, как бы
разговор снова туда не вернулся. И хотя момент прямого вопроса я почти
уверился, что он точно ничего не знает, сейчас, когда опасность как будто
миновала, мне было страшней, чем раньше, возвращаться к этому темному
все-таки месту. Я инстинктивно пытался уйти от него подальше, и я
чувствовал, что это можно сделать только ценой уступки. "Только за счет
возможности прорваться в другом месте, -- подумал я, -он уйдет от этого места".
" "Нет, -- сказал он, и в голосе его появилась сентиментальная нотка,
-- лучше вы честно напишите, что отказываетесь выполнять
свой патриотический
долг".
"Я подумаю", -- сказал я.
"Конечно, подумайте, -- сказал он дружелюбно и, открыв ящик стола,
вытащил сигарету и, щелкнув зажигалкой, закурил. -Закурите?" -- предложил
он.
"Да", -- сказал я.
Он вытащил из ящика раскрытую пачку и протянул мне. Я взял сигарету и
вдруг заметил, что сам он закурил из другой пачки, более дорогие сигареты. Я
чуть не усмехнулся. Он щелкнул зажигалкой, я закурил. Даже в этом ему надо
было, видимо, чувствовать превосходство.
Я молчал. Он тоже. Считалось, что я раздумываю. Молчание мне было выгодно.
"Учтите, -- вдруг вспомнил он, -- наша служба не отрицает материальной заинтересованности".
"А что?" -- спросил я. Эту тему я готов был развивать. Надо было как
