можно убедительней дать ему почувствовать, что я склоняюсь.
"Мы неплохо платим", -- сказал он.
"Сколько?" -- спросил я, наглея. Надо было и дальше показывать, что ему
удалось подавить во мне то, что они называют интеллигентским предрассудком
порядочности. В его глазах появилась как бы некоторая обида за фирму.
Кажется, я перехватил.
"Это зависит от плодотворности вашей работы", -сказал он. Он так и сказал -- плодотворности.
"Нет, -- сказал я с некоторым сожалением, как бы прикинув свой бюджет,
-- мне неплохо платят в институте".
"Но мы вам можем дать со временем хорошую квартиру", -- сказал он с некоторой тревогой. Мы уже торговались.
"У меня хорошая квартира", -- сказал я.
"Мы вам дадим квартиру в районе с самым надежным бомбоубежищем, -заметил он и посмотрел в окно, -- американские воздушные гангстеры не щадят
ни женщин, ни детей... В этих условиях мы должны заботиться о кадрах... "
Это была типичная логика национал-социалистов. Американцы бомбят женщин
и детей, поэтому надо заботиться о жизни гестаповцев. Около трех часов
длилась эта опасная игра, где я должен был показывать готовность пойти к
ним, но делать вид, что в последнее мгновенье меня останавливает
обывательская осторожность или какое-то другое, далекое от обычной
человеческой чистоплотности, соображение. Однажды он чуть не прижал меня к
стене, довольно логично доказывая, что, в сущности, я и так работаю на
национал-социализм и моя попытка увильнуть от прямого долга не что иное, как
боязнь смотреть правде в лицо. Я уклонился от дискуссии. Этот трагический
вопрос нередко обсуждался в нашей среде, разумеется, всегда в узком,
доверенном кругу. История не предоставила нашему поколению права выбора, и
требовать от нас большего, чем обыкновенная порядочность, было бы нереалистично...
Мой собеседник остановился, о чем-то задумавшись. Я разлил шампанское, и мы снова выпили.
-- Вы отрицаете героизм? -- спросил я невольно.
-- Нет, -- живо возразил он, -- героизм я сравнил бы с гениальностью, с нравственной гениальностью...
-- Ну и что? -- спросил я.
-- Я считаю, что героизм всегда содержит в себе высшую рациональность,
практическое действие, а ученый, отказывающийся работать на Гитлера, будет
услышан не дальше ближайшего отделения гестапо.
-- Но не обязательно отказывать прямо, -- сказал я. -- Тогда отказ теряет всякий смысл, -- заметил он, -- смысл такого
жеста никто не поймет, а образовавшийся с его уходом вакуум, если таковой
образуется, более или менее быстро будет заполнен другими.
-- Пусть будет так, -- сказал я, -- пусть его уход не будет никем
замечен, для себя, для своей совести он это может сделать?
-- Не знаю, -- сказал он и как-то странно посмотрел мне в глаза, -- я о
таких случаях не слыхал... Это слишком умозрительный максимализм,
карамазовщина... Впрочем, я знаю, что у вас и на героизм смотрят по-другому...
-- У нас считается, что героизм можно воспитывать, -- ответил я с
некоторым облегчением, возвращаясь к более ясной теме. В последнюю минуту я
чувствовал, что он меня не понимает.
-- Не думаю, -- покачал он головой, -- в наших условиях, в условиях
фашизма, требовать от человека, в частности от ученого, героического
сопротивления режиму было бы неправильно и даже вредно. Ведь если вопрос
стоит так -- или героическое сопротивление фашизму, или ты сливаешься с ним,
-- то, как заметил еще тогда один мой друг, это морально обезоруживает
человека. Были и такие ученые, которые сначала проклинали наше
примиренчество, а потом махнули рукой и стали делать карьеру. Нет, порядочность -- великая вещь.
-- Но ведь она, порядочность, не могла победить режим?
-- Конечно, нет.
-- Тогда где же выход?
-- В данном случае в Красной Армии оказался выход, -- сказал он,
улыбнувшись своей асимметричной улыбкой.
-- Но если бы Гитлер оказался достаточно осторожным и не напал на нас?
-- Он мог избрать другие сроки, но не в этом дело. Дело в том, что сами
его лихорадочные победы были следствием гниения режима, которое без Красной
Армии могло бы продлиться еще одно или два поколения.
Но как раз в этом
случав то, что я называю порядочностью, приобретало бы еще больший смысл как
средство сохранить нравственные мускулы нации для более или менее
подходящего исторического момента.
-- Но мы отвлеклись, -- сказал я, -- что же было дальше?
-- Одним словом, -- начал он, снова закуривая,
-- около трех часов
длилась охота за моей душой. За это время он несколько раз выходил и снова
заходил в кабинет. В конце концов мы оба устали, и он вдруг повел меня, как
я понял, к своему начальнику. Мы вошли в огромную приемную, где за столом,
уставленным множеством телефонов, сидела немолодая женщина, довольно полная
брюнетка. В приемной стояли еще три человека, в одном из них я узнал того,
кто заходил за папкой. Женщина говорила по телефону. Она разговаривала с
дочерью. По-видимому, дочь возвратилась с какого-то загородного пикника и
сейчас, задыхаясь, рассказывала о своих впечатлениях. Это чувствовалось даже
на расстоянии от трубки. Было странно все это слышать здесь. На столе зазвенел звонок.
"Ну ладно, хватит", -- сказала женщина и положила трубку.
