Она встала и быстро прошла в кабинет. Четверо гестаповцев приосанились.
Через пару минут она вышла.
"Пройдите", -- сказала она и, проходя к стопу, бросила на меня взгляд,
от которого мне стало не по себе. Видимо, так может посмотреть только
женщина. Я хочу сказать -- так подло. В ее взгляде не было ни ненависти, ни
презрения, которого в любой момент можно было ожидать от этих четверых. В ее
взгляде было жгучее кошачье любопытство к моим потрохам и уверенность в
хозяине. Может быть, сказалась усталость, но я тогда вдруг почувствовал, что
еще какое-то мгновенье -- и эти самые потроха полезут горлом.
Мы вошли. Это был еще более роскошный кабинет с еще более огромным
столом, уставленным разноцветными телефонами и чернильным прибором в виде
развалин старинного замка. За столом сидел крупный мужчина, чем-то напоминающий директора процветающего ресторана. Это был брюнет в песочном костюме и ярком галстуке.
Никому из нас он не предложил сесть, и мы стояли возле дверей. Те трое
поближе к столу, а я со своим пастырем подальше.
"Так это он колеблется? -- громовым голосом спросил хозяин кабинета,
вытаращив на меня недоуменные глаза. -- Молодой ученый, подающий надежды,
отказывается с нами работать? Не верю!" -- вдруг воскликнул он и встал во весь свой внушительный рост.
Он смотрел на меня недоумевающими глазами, как бы умоляя меня тут же
опровергнуть эту ложную, а может, даже и злоумышленную информацию своих
помощников. Как только он заговорил, я понял, что он подражает Герингу. В те
годы у функционеров рейха это было модно, каждый избирал себе маску кого-нибудь из вождей.
"В то время как орды азиатов рвутся к священным землям Германии, в то
время как воздушные гангстеры бомбят ни в чем не повинных детей!"
Он протянул руку в сторону окна, где на той же лужайке все еще бегали
дети с футбольным мячом. Наверное, уже другие, но тогда мне показалось, что
и эта лужайка, и эти дети специально выращены
гестапо для наглядного
примера.
"Я не отказываюсь... " -- начал было я, но он меня перебил.
"Я же говорил, вы слышите!" -- воскликнул он.
Мне показалось, что сейчас он вскочит на стол, подхваченный силой
пафоса. Но он его вовремя переключил, обращаясь к остальным слушателям:
"Значит, не сумели объяснить ему его долг, не нашли тот единственный
ключ, на который закрыта до поры каждая германская душа... "
Он смотрел на меня своими коровьими глазами, и по взгляду его я понял,
что он как бы просит моего согласия, и даже не столько для того, чтобы я с
ними работал, сколько для поддержания его педагогического авторитета. Давай
вместе осрамим этих бездельников, как бы предлагал он мне.
"Кровавый шут", -- мелькнуло у меня в голове.
"Видите ли... " -- начал я, чувствуя, что этот педагогический урок мне дорого обойдется.
Но в это мгновенье, к моему счастью, приоткрылась дверь. Он посмотрел
на дверь взглядом бешеной коровы. В дверях стояла секретарша.
"Берлин", -- тихо сказала она, кивнув на телефон.
Он схватил трубку, и сразу же стало ясно, что мы исчезли с лица земли и
даже сам он, склонившись над трубкой, как-то соответственно уменьшился.
Все бесшумно вышли в приемную, а из приемной в коридор. Секретарша уже не замечала нас.
Мы с ловцом моей души вернулись в его кабинет. Я почувствовал, что я
ему смертельно надоел. Кроме того, мне показалось, что он, как и другие его
коллеги, где-то в глубине души доволен, что у начальника сорвался этот
педагогический урок. Во всяком случае, больше он со мной не говорил.
Он подписал мне пропуск, вывел на листке бумаги номер телефона и сказал:
"Если решите, позвоните по этому телефону".
"Хорошо", -- согласился я и вышел из кабинета.
Не помню, как я нашел обратную дорогу. Я шел по улицам и чувствовал во
всем теле необыкновенную слабость и удовольствие, какое бывает, когда после
долгой болезни впервые ступаешь по земле. Убедившись, что за мной никто не
следит, я изорвал бумажку с телефоном и выбросил в урну. Правда, почему-то я
все же постарался запомнить номер телефона.
На следующий день я, конечно, не позвонил. Теперь каждый день я жил в каком-то тревожном ожидании. Однажды, когда я пришел с работы, жена мне
сказала, что звонил телефон, но, когда она подошла, трубку повесили. Через
несколько дней я сам поднял трубку на звонок и опять ничего не услышал,
вернее, услышал, что на том конце кто-то осторожно
положил трубку. Или мне
показалось?
Я сам не знал, что подумать. Мне стало казаться, что на улицах и в
автобусах я иногда ловлю на себе взгляд сыщика. В проходной института я
нервничал, когда дежурный охранник как-то слишком многозначительно и долго просматривал мой пропуск.
Прошло два-три месяца, Как-то мне позвонил мой давний школьный товарищ.
Сейчас он был известным адвокатом по уголовным делам, жил в Берлине. Как
обычно, мы договорились с ним погулять по городу, а потом прийти ко мне
домой и пообедать. Жена очень обрадовалась его звонку.
Он всегда действовал
на меня благотворно, а сейчас мне особенно надо было встряхнуться.
Он был остроумным собеседником, немного легкомысленным, но всегда
хорошим товарищем. В каждый свой приезд из Берлина он привозил кучу
