лошадь обернулась в мою сторону и сказала с явным мингрельским акцентом:
-- Попляши-ка ты под нашу ба-ля-ляйку!
Все рассмеялись, а Евгений Дмитриевич сказал:
-- Тебе бы цены не было, Куркулия, если бы ты избавился от акцента...
Иногда Жора подсказывал и другим ребятам. Видимо, он всю сказку выучил наизусть.
В один прекрасный день, играя с ребятами нашей улицы в футбол, я вдруг
заметил, что со стороны школы к нам бежит Жора Куркулия. Он бежал и на ходу
делал какие-то знаки руками, явно имевшие отношение ко мне. Сердце у меня
Jкнуло. Я вспомнил, что мне давно пора на репетицию, а я спутал дни недели и
считал, что она будет завтра. Куркулия Жора приближался, продолжая выражать
руками недоумение по поводу моего отсутствия.
Было ужасно неприятно видеть все это. Точно так же было однажды, когда
я увидел входящую в наш двор и спрашивающую у соседей, где я проживаю,
старушенцию из нашей городской библиотеки. Я потерял книгу, взятую в
библиотеке, и она меня дважды уведомляла письмами, написанными куриным
коготком на каталожном бланке с дырочкой. В этих письмах со свойственным ей
ехидством (или мне тогда так казалось?) она уведомляла, что за мной числится
такая-то книга, взятая такого-то числа и так далее. Письма эти были сами по
себе неприятны, особенно из-за куриного коготка и дырочки в каталожной
карточке, которая воспринималась как печать. Я готов был отдать любую книгу
из своих за эту потерянную, но необходимость при этом общаться с ней, и
рассказывать о потере, и знать, что она ни одному моему слову не поверит, сковывала мою волю.
И вдруг она появляется в нашем дворе и спрашивает, где я живу. Это было
похоже на кошмарный сон, как если бы за мной явилась
колдунья из страшной
сказки.
Эту старушенцию мы все не любили. Она всегда ухитрялась всучить тебе не
ту книгу, которую ты сам хочешь взять, а ту, которую она хочет тебе дать.
Она всегда ядовито высмеивала мои робкие попытки отстаивать собственный
вкус. Бывало, чтобы она отстала со своей книгой, скажешь, что ты ее читал, а
она заглянет тебе в глаза и спросит:
-- А про что там говорится?
И ты что-то бубнишь, а очередь ждет, а старушенция, покачивая головой,
торжествует, и записывает на тебя опостылевшую книгу, и еще, поджав губы,
кивает вслед тебе: мол, сам не понимаешь, какую хорошую книгу ты получил.
Когда мы вошли в комнату для репетиций, Евгения Дмитриевича там не
было, и я, надеясь, что все обойдется, стал быстро переодеваться. У меня
было такое чувство, словно если я успею надеть лапти, косоворотку и рыжий
парик с бородой, то сам я как бы отчасти исчезну, превратившись в Балду. И я
в самом деле успел переодеться и даже взял в руку толстую, упрямо негнущуюся
противную веревку, при помощи которой Балда якобы мутит чертей. В это время
в комнату вошел Евгений Дмитриевич. Он посмотрел на меня, и я как-то притаил
свою сущность под личиной Балды. Вид его показался мне не особенно гневным,
и у меня мелькнуло: хорошо, что успел переодеться
-- Одевайся, Куркулия,-- кивнул он в мою сторону,--а ты будешь на его месте играть лошадь...
Я выпустил веревку, и она упала, громко стукнув о пол, как бы продолжая
отстаивать свою негнущуюся сущность. Я стал раздеваться. И хотя до этого я
не испытывал от своей роли никакой радости, я вдруг почувствовал, что
глубоко оскорблен и обижен. Обида была так глубока, что мне было стыдно
протестовать против роли лошади. Если бы я стал протестовать, всем стало бы
ясно, что я очень дорожу ролью Балды, которую у меня отняли.
А между тем Жора Куркулия стал поспешно одеваться, время от времени
удивленно поглядывая на меня: мол, как ты можешь обижаться, если сам же
своим поведением довел до этого Евгения Дмитриевича. Каким-то образом его
взгляды, направленные на меня одновременно с этим означали и нечто
совершенно противоположное: неужели ты и сейчас не обижаешься?!
Жора Куркулия быстро оделся, подхватил мою негнущуюся веревку, крепко
тряхнул ею, как бы пригрозил сделать ее в ближайшее время вполне гнущейся, и
предстал перед Евгением Дмитриевичем этаким ловким, подтянутым мужичком.
-- Молодец, -- сказал Евгений Дмитриевич.
"Молодец?!-- думал я с язвительным изумлением.-- Как же будет он
выступать, когда он лошадь называет лJшадью, а балалайку -- баляляйкой?"
Началась репетиция, и оказалось, что Жора Куркулия прекрасно знает
текст, а уж играет явно лучше меня. Правда, произношение у него не
улучшилось, но Евгений Дмитриевич так был доволен его игрой, что стал
находить достоинства и в его произношении, над
которым сам же раньше
смеялся.
-- Даже лучше,-- сказал он,-- Куркулия будет местным, кавказским Балдой.
А когда Жора стал крутить мою негнущуюся веревку с какой-то похабной
деловитостью и верой, что сейчас он этой веревкой раскрутит мозги всем
чертям, при этом не переставая прислушиваться своими большими выпуклыми
глазами к тому, что происходит якобы на дне, стало
ясно -- мне с ним не
тягаться.
Я смотрел на него, удивляясь, что в самом деле у него все получается
гораздо лучше, чем у меня. Это меня не только не примиряло с ним, но,
наоборот, еще больше раздражало и растравляло. "Если бы,-- думал я,--
