выступить несколько позже, поэтому я снова высунулся из-за кулис и стал следить за тетушкой. Когда я высунулся, Жора Куркулия стоял над оркестровой
ямой и крутил свою веревку, чтобы вызвать оттуда старого черта. В зале все
смеялись, кроме моей тетушки. Даже мой сумасшедший дядя смеялся, хотя,
конечно, ничего не понимал в происходящем. Просто раз всем смешно, что
мальчик крутит веревку, и раз это ему лично ничем не угрожает, значит, можно смеяться...
И только тетушка выглядела ужасно. Она смотрела на Жору Куркулия так,
словно хотела сказать: "Убийца, скажи хотя бы, куда ты дел труп моего любимого племянника?"
У меня еще оставалась смутная надежда полностью исчезнуть из пьесы,
сказать, что меня по какой-то причине заменили на Жору Куркулия. Признаться,
что я с роли Балды перешел на роль задних ног лошади, было невыносимо.
Интересно, что мне и в голову не приходило попытаться выдать себя за
играющего Балду. Тут было какое-то смутное чувство, подсказывавшее, что
лучше уж я -- униженный, чем я -- отрекшийся от себя.
Голова тетушки уже слегка, по-старушечьи, покачивалась, как обычно
бывало, когда она хотела показать, что даром загубила
свою жизнь в заботах о
ближних.
Жора Куркулия ходил по сцене, нагло оттопыривая свои толстые ноги.
Играл он, наверное, хорошо. Во всяком случае, в зале то и дело вспыхивал
смех. Но вот настала наша очередь. Евгений Дмитриевич накрыл нас крупом
лошади, я ухватился за ручку для вздымания хвоста, и мы стали постепенно выходить из-за кулис.
Мы появились на окраине сцены и, как бы мирно пасясь, как бы не
подозревая о состязании Балды с Бесенком, стали подходить все ближе и ближе
к середине сцены. Наше появление само по себе вызвало хохот зала. Я
чувствовал некоторое артистическое удовлетворение оттого, что волны хохота
усиливались, когда я дергал за ручку, вздымающую хвост лошади. Зал еще
громче стал смеяться, когда Бесенок подлез под нас и попытался поднять
лошадь, а уж когда Жора Куркулия вскочил на лошадь и сделал круг по сцене, хохот стоял неимоверный.
Одним словом, успех у нас был огромный. Когда мы ушли за кулисы,
зрители продолжали бить в ладоши, и мы снова вышли на сцену, и Жора Куркулия
снова попытался сесть на нас верхом, но тут мы уж не дались, и это еще
больше понравилось зрителям. Они думали, что мы эту сценку заранее
разыграли. На самом деле мы с моим напарником очень устали и не собирались
снова катать на себе Жору, хотя он нас шепотом упрашивал дать ему сделать один круг.
Вместе с нами вышел и Евгений Дмитриевич Левкоев. По аплодисментам
чувствовалось, что зрители его узнали и обрадовались его появлению.
И вдруг неожиданно свет ударил мне в глаза, и новый шквал аплодисментов
обрушился на наши головы. Оказывается, Евгений Дмитриевич снял с нас
картонный круп лошади, и мы предстали перед зрителями в своих высоких рыжих чулках, под масть лошади.
Как только глаза мои привыкли к свету, я взглянул на тетушку. Голова ее
теперь не только покачивалась по-старушечьи, но и
бессильно склонилась
набок.
А вокруг все смеялись, и даже мой сумасшедший дядюшка пришел в восторг,
увидев меня, вывалившегося из лошадиного брюха. Сейчас он обращал внимание
тетушки, что именно я, ее племянник, оказывается, сидел в брюхе лошади, не
понимая, что это как раз и есть источник ее мучений.
Но стоит ли говорить о том, что я потом испытал дома? Не лучше ли:
"Занавес, маэстро, занавес!"
Он был расположен на нашей улице совсем недалеко от нашего дома. Первое
время, когда я скучал по дому, я подходил к решетчатым ворогам и смотрел на
темно-кирпичный двухэтажный дом с балкончиками на втором этаже. Было приятно
убедиться, что он стоит на месте. Обычно на балконе сидела тетя и, покуривая
папиросу, переговаривалась через улицу с соседями -учила их жить.
Сначала ходить туда было неохота. Хотел избавиться, но не знал как.
Однажды мимо нашего дома, весело провыв сиреной, промчалась пожарка,
"Детский сад горит!" -- закричал я и бросился к окну. Все рассмеялись. Не
понимал почему. Потом оказалось, что пожар совсем в другом месте.
Но с годами, как говорится, я к нему привык и в конце концов полюбил.
Это было старенькое одноэтажное здание, облепленное со всех сторон
флигельками, похожими на избушки из детских сказок.
Наверное, в нем было
тесно, но мы тогда этого не замечали.
Посреди двора был прорыт большой котлован. Мы знали, что здесь будет
новое здание детского сада. Но строили в те годы слишком медленно, а мы
росли слишком быстро, и было ясно, что не успеем пожить в новом здании. Но
это нас не огорчало, пользовались тем, что было.
Бросали негашеную известь в канаву с водой. Булькало и шипело. Шел дым.
Запах индустриализации щипал ноздри.
Однажды кто-то бросил в канаву котенка. Помню его мордочку, судорожно
вытянутую над водой, и огромные замученные глаза. Такие глаза потом,
взрослым, я встречал у актрис и у женщин, во что бы то ни стало решивших
считать себя несчастными.
В этой же канаве мы запускали бумажные кораблики с бумажными парусами.
Кораблики неподвижно стояли на воде. Внезапно, уловив движение воздуха, быстро пересекали канаву.
