Мы не придавали игре большего значения, чем она стоила. Бумажные
кораблики были бумажными корабликами, и ничего больше.
Это потому, что рядом
было настоящее море и по нему ходили настоящие корабли.
ЛJсик был бледный, застенчивый мальчик. Обычно он молча стоял рядом с
нами, не принимая участия в наших играх.
Однажды он вынул из кармана сережку и, краснея от стыда, протянул ее мне.
-- Кораблик, -- сказал он, стараясь понравиться.
Я понял, что он ничего не понимает. Я спрятал сережку и постарался
отвлечь его великолепным каскадом остроумных выдумок. ЛJсик порозовел от
удовольствия. Я сделал королевский жест и подарил ему свой кораблик.
Показал, как дуть в паруса, и предупредил ребят, чтобы его не трогали.
Я ему хотел еще подарить морскую пуговицу с якорем, но он уже вошел в
азарт, и я решил что сейчас правильней будет не отрывать его от коллектива.
Почему-то я знал, что надо делать с сережкой. На углу рядом с детским
садом стоял старик, с лицом небритым и морщинистым, как старая кора. Под
стеклом лотка, как рыбы в аквариуме, горели малиновые леденцы. Старик
продавал леденцы. Возможно, это был последний частник на нашей земле.
Мы с товарищем, выбрав удобный момент, пролезли в пролом ограды и побежали к этому лотошнику.
Хочется попутно рассказать о моем товарище, о нашей дружбе, вероятно,
довольно странной. Во всяком случае, нетипичной.
Он жил со мной в одном дворе, и мы вместе ходили в детский сад. Я
сейчас не называю его имени, потому что мне не
хочется подрывать его
авторитет.
Дело в том, что он теперь стал прокурором. Но я тогда этого не знал и
сейчас со стыдом признаюсь, что я в те годы над ним тиранствовал.
Вообще-то, мне кажется, все нормальные дети так или иначе проходят,
можно сказать, тираническую стадию развития. У одних она проявляется по
отношению к животным, у других -- к родителям. А у меня по отношению к
товарищу. Я думаю, что настоящие, взрослые тираны -- это те, кто в детстве
не успел побыть хоть каким-нибудь тиранчиком.
Дело не ограничивалось тем, что, когда его родителей, а главное, бабки
не было дома, я не вылезал из сахарницы. Но главное -халва.
Отец моего друга работал одно время на каком-то сказочном предприятии,
где готовили халву. У вас говорят: кто варит мед, хоть палец, да облизнет. В доме бывала халва.
Она стояла на буфете. Она высилась над тарелкой как горная вершина,
или, точнее, Вершина Блаженства, прикрытая, как облаком, белоснежной
салфеткой. Ровная, гладкая стена с одной стороны, крутые спуски, опасные
трещины и сладостные осыпи -- с другой. Я вонзал в нее вилку, как
альпеншток. Я с хрустом отваливал великолепные куски, попутно выколупливая
ядрышки ореха, как геолог ценные породы.
Но пойдем дальше. Выкладываться, так уж до конца. Страшно признаться,
но я его вынуждал воровать деньги у отца. Это бывало редко, но бывало.
Конечно, деньги не ахти какие, но на леденцы хватало. Бедняга пытался
остаться на стезе добродетели, но я с какой-то сатанинской настойчивостью
загонял его в такой угол, откуда только один выход: или
деньги на бочку, или
клеймо маменькиного сыночка.
Возможно, именно в те годы я заронил в его душу прокурорскую мечту о
вечной справедливости и правопорядке.
И все-таки я его очень любил.
После работы родители часто ходили с ним гулять. Такой постыдно нарядный, тщательно промытый симпатяга между сияющими родителями.
О, с какой ревностью и даже ненавистью я следил за ними, чувствуя, что
меня обкрадывают! Каналья все понимал, но делал вид, что его силком тащат, а
он ни при чем. Но я-то видел, как ноги его пригарцовывали от радости.
Случалось, что мы ссорились. Я думаю, что эти дни для него были вроде
каникул. А я мучился. Я пускал в ход всю свою изобретательность, подсылал
знакомых ребят и не успокаивался до тех пор, пока нас не примиряли.
Правда, внешне все выглядело так, как будто обе стороны пришли к
взаимовыгодным соглашениям. Политика!
Однажды после особенно длительной ссоры нас примирили. Я, не
сдержавшись, проявил такую буйную радость, что выглядел неприлично даже с
точки зрения не особенно щепетильного детского кодекса.
Ради справедливости надо сказать, что я был сильнее и нередко защищал
его от задиристых ребят с нашей улицы. Склонности разрешать уличные
конфликты при помощи кулаков он и тогда не проявлял. Видно, как чертовски далеко он смотрел.
Можно сказать, напротив, он полагался не столько на руки, сколько на ноги. Бегал как олененок.
Это потому, что он был худеньким и нервным ребенком. Не знаю, отчего он
был нервным (нельзя же сказать, что я его настолько задергал), но худеньким
он был оттого, что его пичкали едой. И как многие дети хорошо обеспеченных
родителей, он рос в неодолимом отвращении к еде.
К тому же, в виде дополнительной нагрузки, он еще был единственным
ребенком.
У меня все было проще. Я не был единственным ребенком и никогда не
страдал отсутствием аппетита. Не помню, как насчет материнского молока, но
всякую другую еду принимал с первобытной радостью.
Этим я не хочу сказать, что меня в отличие от товарища держали в черном
теле или я вырос в сиротском приюте. Ничего подобного. Кусок хлеба с маслом
