Я перевел взгляд на Киана. Это он видел каждый раз, когда смотрел на Эвели? Или ему удавалось пробиться к ее настоящим эмоциям и мыслям? Я вспомнил тот день, когда мы встретились лицом к лицу. Вспомнил свист кнута, но ненависти или обиды уже не было. Оказывается, каждый из нас сломался по-своему, разве можно за это ненавидеть?..
Я был даже не удивлен — ошарашен тем, что ищейка, Эвели (нужно бы научиться называть ее по имени) передумала, услышала то, что было так сложно рассказать. Да, ее слова не были похожи на утешение, но это было бы лишним. Я ведь дал слабину, когда начал говорить о прошлом, что ей мешало воспользоваться положением и позлорадствовать? Но она не воспользовалась моей уязвимостью, пока имела такую возможность. И задала такой правильный вопрос, на который и не ответишь односложно — остается только слабо пожать плечами.
До тюрьмы мы добрались быстро, слишком быстро, чтобы успеть взять себя в руки. Спереди послышался басовитый голос, и Эвели коснулась мозолистой рукой шторы.
— Представьтесь! — отчеканил караульный, оставшись где-то у ворот.
— Эвели Ш’иир. Ищейка, — тихо и вкрадчиво ответила она, отодвинув плотный брезент, и я вздрогнул. С таким голосом и лицом можно было зачитывать смертный приговор. От того, как сильно преобразился ее голос — почти до неузнаваемости — внутри все похолодело. Не может один и тот же человек, просто не способен так измениться за короткие мгновения. Но она смогла.
Киан ощутимо ткнул меня локтем в бок, и я быстро опустил голову. Как раз когда через вертикальное окошко с факелом в руках заглянул караульный.
— Кто с вами, госпожа? — сдержанно спросил мужчина.
— Один очень ценный пленник и этот еще… — ищейка закинула ногу на ногу и с громким выдохом скрестила на груди руки. Как только-только поймавший мышь или крысу кот, у которого собираются отнять добычу. — Захватили по дороге, — голос стал едким, полным злорадства, но даже в таком положении я не ожидал, что она ударит по голени. Я зашипел и дернулся, но голову так и не поднял, вспоминая ее наставление не смотреть в глаза. — Ублюдок и предатель Империи. Хочу увидеть, как завтра его казнят.
— Я прикажу доложить господину Вилару ваше желание.
— Разумеется. И я не прочь встретиться с ним лично.
— Да, конечно. Как вам будет угодно, — в последний раз обратился к Эвели мужчина. Его голос так и остался неизменным. Словно степь, где — что юг, что север — один и тот же пустынный горизонт. — Открывай ворота!
Повозка дернулась, и мне показалось, что теперь колеса скрипят куда громче. Но этот звук так и остался единственным. Больше — ничего. Я знал, что теперь все не по-настоящему, что я не один, но все равно это ощущение — что-то куда большее, чем просто тревога — невозможно было подавить. Будто я вернулся в тот день, когда впервые узнал, что такое настоящая боль.
— Лошадей не трогать, — продолжая играть, Эвели вышла следом за Мауком. Впереди замаячили три силуэта. — Даже близко не подходить! За ними мой человек присмотрит лично.
— Конечно, госпожа. Как прикажете распорядиться с… — я так и не расслышал окончание его вопроса, занятый попытками выбраться из повозки. Стражник грубо схватил меня одной рукой за волосы, другой — за шкирку. Захотелось ударить, но я заставил себя вспомнить еще одну ее рекомендацию: не нарываться. Они еще сполна заплатят за все, что сделали. Все до одного.
— Этого стеречь каждую секунду. Он мне нужен живым и целым. Мой солдат за ним присмотрит, и это не обсуждается. Если что случится, шкуру сдеру. Живьем. А этого… — Эвели ухватила меня за погрубевшую от въевшейся грязи рубашку и заставила поднять голову. — Этого можете бросить к остальным смертникам. Одним больше, одним меньше, — от легкости последнего предложения я почти оцепенел, с ужасом представив, что все это — тщательно распланированный спектакль. Видимо, что-то такое она прочитала на моем лице и, не выходя из своей роли, незаметно кивнула, чуть прикрыв глаза: «все идет так, как и должно было быть». — Доволен, сученыш? — и, почти оттолкнув меня от себя, Эвели обратилась уже к подоспевшему надзирателю. — Пусть посмотрит на тех, кого хотел спасти.
Я только прикрыл глаза и зажмурился до рези у переносицы. Самое неподходящее время впадать в такое подобие транса, но слишком сильно давили выросшие со всех четырех сторон чернокаменные стены. Тычок в спину заставил оклематься и шагнуть вперед. Я смогу. Сделаю все, что от меня зависит. Вот, что должно иметь первостепенное значение, а не растревоженные недавним разговором воспоминания, для которых здесь было слишком много ассоциаций. Нужно проглотить все, что может случиться и найти того самого человека, который, видимо, когда-то был на моем месте. А дальше… Дальше нужно было сотворить чудо.
Киан
