После недолгих и уже слабых попыток поспорить с молодым лидером мужчины сдались. Началось распределение ролей. Я как мог быстро разделся и взамен черной формы получил простую застиранную одежду Маука: парень наотрез отказался ждать нас здесь и не вмешиваться. Брюки были коротковаты, его стоптанные башмаки из мягкой кожи размера на два оказались меньше, и я пожалел, что не додумался на всякий случай свернуть с собой свою старую одежду как нельзя лучше подходящую для раба.
— Возьми мои, — один из ополченцев, надевающий принесенную форму, свистнул и подбросил мне обувь.
— Спасибо.
В конце концов, картина вышла более чем правдоподобной: мне связали за спиной руки, на вид крепко, Киан закрепил на руках цепи — поверх повязок — и спрятал в потайном разрезе у пояса короткое лезвие. По обе стороны от нас стояли «солдаты» Службы — те, кому более-менее подошел размер, — Эвели остановилась напротив и критично осматривала каждого из нас. Будто выискивала детали, смысл которых может быть понятен только ей. Где-то за спиной началось тихое бормотание, но я даже не попытался уловить его смысл: все мое внимание сконцентрировалось на ищейке, которая чуть прищурилась и почти совсем незаметно качнула головой. Но, кажется, кроме меня никто ничего не заметил.
С экипажем было сложнее: судя по реакции ищейки, она не была до конца уверена в отсутствии дозорных. А заявиться в тюрьму пешим ходом было бы более чем странно. Но обошлось. Конюшня пустовала, за исключением одной дворняги и конюха, спавшего на куче сваленного сена.
Двое ополченцев забрались на облучок, а мы вчетвером — в повозку. Ту самую, которая не так давно была моей передвижной тюрьмой. Но вместо ненависти или ярости вверх по пищеводу поднимался комок страха. Застелившая все темнота вкупе с монотонным стуком копыт давила на плечи, и неправильное молчание только сильнее заставляло нервничать.
Когда мы достаточно далеко отъехали от конюшен, Эвели потянулась вперед и ударила костяшками по дереву.
— Теперь можно остановиться, — ее голос позволил отвлечься, прислушаться и поверить в то, что хоть один из нас точно знает, что делать. Скрипнуло дерево, кто-то спрыгнул на землю, и Эвели раздвинула шторы. На одну секунду ее лицо отразило смятение, но она быстро взяла себя в руки.
— Еще раз. Не рассматривайте никого. Не принято, — четко и коротко она повторила указания, которые мельком давала по пути из леса. — Часовые обращаться к вам не имеют права. Если доведется встретить начальника тюрьмы, склоните голову и прислоните левую руку к груди. Поперек. Нигде не останавливаться. Из донесения ограничьтесь фразой: «С приказом поместить заключенных в камеру». Остальное объясню я. Маук, по возможности потребуй остаться при заключенных. Личный приказ ищейки. Остальные, — она развернула голову к мужчине, нервно переминающемуся с ноги на ногу. Даже в темноте это было хорошо заметно. Видимо, он как и я, до сих пор не поверил в происходящее.
— Кто-то один должен будет сопровождать меня к начальнику. Ларин, — требовательно позвала она, заставляя выйти мужчину из транса. — Ты останешься при экипаже. Если мне придется задержаться, жди меня или вести от… — она запнулась, недоуменно глядя на стоящего у повозки мужчину. Теперь я увидел, почему она сделала такой выбор: не те нервы для того, чтобы молчать и не дергаться в присутствии слуг Службы.
— Борр, — подсказал тот. На это имя впереди послышалось копошение.
— …от Борра у повозки. Между собой не разговаривайте, держите правую руку на мече, но ни в коем случае не вытаскивайте из ножен. Киан, Рэрн, — внутри что-то екнуло от подзабытой за короткое время клички. — Постарайтесь не нарваться на карцер. Щадить не будут.
Уж я хорошо знал, как обходятся с нежеланными пленниками, создающими только обременения, но не выгоду.
— Вопросы есть? — я качнул головой, больше для себя: вряд ли бы она увидела. — Тогда поехали. И держите себя в руках, будете дергаться, они увидят.
Все это казалось выдумкой, плодом больного воображения. Сейчас меня посадят в камеру, а завтра поведут на казнь. И все. И не было никаких разговоров с ищейкой, встречи с ополчением, взаимопонимания и объединения ради такой простой и наивной цели — спасения нескольких жизней. Или меня оставят там, пока на улице, всего через несколько кварталов, в агонии будут кричать люди. Почему-то в этот момент хотелось засмеяться. Откуда, черт возьми, у меня взялась такая наивная вера в чужие обещания?
Сквозь темноту я пытался разглядеть ее лицо, наверно, чтобы удостовериться в ошибочности своих предположений. Словно она скажет, что все получится, и это будет правдой. Вот только на ее лице с большим трудом можно было что-то прочитать, и я понял, что эта маска, должно быть, приросла к ней, как и моя собственная.
