Когда неясный свет стал стремительно разгонять царящий вокруг мрак, я уже не знал, что делать. Громкий неритмичный топот и тихие обрывочные фразы где-то впереди очень явно указывали на нетрезвое состояние посетителей. Кто и почему, я даже задуматься не успел, так и застыв на корточках с протянутыми вперед руками. Не сейчас! Кто бы это ни был, мне нужно знать, что случилось с человеком, из-за которого пришлось так рискнуть. Мне нужно хоть что-то, но гомон становился все громче, шаги — отчетливее. Говорили обо мне. Два мужских голоса и один тихий — женский. Эвели что-то рассказывала о кучере и украденном из трактира мече. Слова слишком быстро переходили в эхо, и я не мог понять смысл разговора, пока в свете массивного фонаря не нарисовались фигуры. Резко поднявшись на ноги, я инстинктивно сделал шаг назад.
— Он заплатит.
Темнота мешала, путала. Я не заметил, кто именно из двоих теней пообещал это, обращаясь к ищейке, но по телу прокатила дрожь. Такой же неживой голос, как и у Эвели тогда, в степи. Когда она тоже пообещала мне расплату за убийства. И теперь, когда любая ошибка стоила слишком большую цену, ищейка лишь сдержанно смотрела сквозь меня через абсолютно ровную железную решетку. Ее глаза блестели.
И, что бы сейчас ни произошло, я понял: она не поможет.
Эта глава — предпоследняя в первой книге, и, учитывая количество в этой главе красного… музыкальное сопровождение будет очень в тему: Jozef Van Wissem — The Taste Of Blood.
***
Эвели
Мерзко пахнущая жижа из наполовину переваренной похлебки и выпивки стекала по губам и подбородку. Руки дрожали, перепачканные вязкой, отвратно стягивающей кожу кровью. Выворачивало так, что хотелось вырезать внутренности. Отделить от тела, чтобы больше не чувствовать скручивающие нутро спазмы. Вдобавок голова кружилась, и уже почти не держали ноги. Нужен был свежий воздух, нужна была тишина. Нужна была надежда.
— Пло…хо переносишь ром? — икнув, спросил куратор, неловко привалившись к полуприкрытой тяжелой деревянной двери. — А я… уже нет. Хах, приходи в себя, давай. Мне так нравится наблюдать. Это так… — он завис на полуслове, театрально подняв руки вверх.
Я ничего не ответила, сплюнула на пол и резким движением вытерла губы. «Не смыкать глаз! Даже не смей!» — ругала я саму себя, чтобы не увидеть вновь затухающие глаза Темного, смотрящие на меня из темноты. Теперь он все еще мне верит? Что же я наделала…
По глупости я почти коснулась ладонями лица и едва удержалась от повторного желания опустошить желудок. Ничего не вышло. Ни-че-го. Один взгляд, одно движение, и я с самого начала поняла, что Ариэн не смог.
— …необычно. Да, — он засмеялся, растерев в пару движений руки. Мерзкий ублюдок, ничтожество, животное! Как мне хотелось вцепиться в него зубами, разодрать на части, оставить на гладкой коже столько шрамов, сколько… На полумысли снова начался гул, как будто уши заложило после сильного удара. Громкий стон, полный боли и отчаяния. Ариэн не мог больше мне верить, чтобы я ни сказала, пока куратор не видел, опустошая очередной стакан. Но алкоголь только сильнее его подстегивал, заставляя собраться и воодушевленно кружить вокруг нас: жертвы и ее бездушного экзекутора.
— Мне нехорошо… Слишком давно… не пила, — прохрипела я, все так же упираясь одной рукой в стену. — Че-е-е-рт. Как не вовремя. Я же теперь пропущу все… завтра, сегодня, — из последних сил я попыталась натолкнуть куратора на мысль, что меня пора отпустить. Еще немного, совсем немного, и Ариэн сломается. Еще немного, и его сила нацелится на выжженный глаз и поротую спину, и тогда выступившие метки разрушат последние крохи надежды. Хотя на что я еще могла надеяться?
— Да-а-а. Плохо, — протянул куратор и, глянув на без движений лежащего на спине Ариэна, закрыл дверь. — Братик-то мой тоже перебрал, братишка. Вот уж кого хмель точно не должен был брать. Как ни приеду навестить, а все! Все одно и тоже! Надоел, слабак, — его слова все больше и больше становились несвязным потоком, а огонь в глазах постепенно утихал. Значит, тоже мечтает поскорее залечь и отоспаться. — Это же надо было… так вляпаться с кутежами на рабский договор и не научиться пить, а? — вновь начал распаляться он, но в голосе проступила какая-то слишком неуместная обреченность.
Сил на то, чтобы заглянуть в его голову сквозь уже не глухую стену, не было. И желания видеть всю эту грязь — тоже. Я хотела только одного: прорубить к чертям эту дверь и поднять с грязного пола Ариэна. Он держался. Держался так, как я и не думала, до последнего скрывая всю боль в себе, выгибаясь в пояснице и впиваясь руками в цепи, втягивая сквозь сжатые зубы воздух в первые секунды после каждого удара. А потом закричал. Я до сих пор чувствовала тепло металлического прута — даже через толстую кожаную перчатку, — слышала шипение вытекающего глазного яблока. А куратор хотел все больше и больше. Больше боли, больше криков. Хотел слышать мольбу и видеть на моем лице удовлетворение. Больной психопат.
