Билл молчал, стараясь отдышаться и унять дрожь в руках. Это ему следовало спрашивать «что случилось»: почему она только что глядела на него, как на насильника, и почему сейчас судорожно прикрывала грудь одеялом. Но Флёр смотрела на него с такой заботой, что он решил — почудилось. И даже почувствовал себя виноватым. Конечно, после войны у них всех нервы были ни к чёрту, но это уж чересчур. Он извинился тогда, пробормотав что-то про усталость, но не забыл. И вскоре знал наверняка: жена его с трудом выносит. Мерлин. Даже сейчас эта мысль отозвалась тупой болью где-то внутри, а уж тогда… Но Билл всегда был реалистом. И умел наблюдать. Он долго и мучительно думал, почему же так вышло, перерыл гору книг. В них не было единого мнения о вейлах: как и всё, что связано с любовной магией, их природа была двойственной, и вейл относили то к тёмным, то к светлым созданиям. Но как бы то ни было, Флёр, похоже, чуяла в нём метку оборотня, его тень. Помимо любви к полусырым бифштексам, Билл приобрёл обострившийся слух и обоняние, ночное зрение и бесшумную поступь. Он также заметил, что его глаза посветлели — из карих стали ореховыми, почти жёлтыми. Для обычных магов это осталось незамеченным, но кто знает, что могла разглядеть Флёр? Возможно, вейла в ней воспринимала Билла как тёмную тварь и кричала об опасности. Возможно, от него шёл дурной запах — вроде той вони, которую он ощутил, когда Грейбек раздирал на нём куртку, стремясь добраться до груди и вырвать сердце.
Могло быть и ещё одно объяснение. Флёр прекрасна и любит прекрасное — это в её крови, в этом она вся. Приехав в «Ракушку», она всего за пару дней превратила старомодную развалину в очаровательный «заго`одный домик». Даже мялка для картофельного пюре — чёртова мялка для простецкой картошки — у неё была выточенной из клыка какого-то морского зверя, с фигуркой греческого Тритона на рукоятке. Билл чувствовал, что на улице на них все оборачиваются, и видел, как тяжело ей даётся обычная грациозная походка (плечи прямо, подбородок вверх), когда в спину несётся удивлённый или, что ещё хуже, сочувственный шёпот. Он знал, что стоит ему широко улыбнуться, и обезображенная половина лица собирается уродливыми складками, превращаясь в гротескную маску театра абсурда. В первые дни Билл просто не мог подойти к зеркалу, а она безостановочно повторяла, что любит его и его шрамы. Самое поганое, что это было правдой. Флёр Делакур, которая никого и ничего не боялась и могла одним взмахом ресниц уложить на лопатки любого парня, — в его присутствии она становилась покорной, нежной и какой-то домашней, что ли. Малышка Фло. Она действительно любила его и при этом не могла, просто не могла быть с ним. Билл всё порывался начать разговор, но заготовленные слова исчезали, стоило лишь встретить тёплый взгляд её лучистых глаз, из которых — он знал — в любой момент мог выглянуть затравленный зверёк. А сама она будто и не замечала перемен в себе. Кто бы там что ни думал, но Флёр была воином по натуре — недаром её избрали для участия в Тримудром турнире. И она ещё целый год упорно тащила разбитую семейную лодку по пустынному ракушечному берегу, мучая и себя, и его, пока однажды всё не рухнуло с треском. В тот день Вики захныкала в детской, и они вошли в её проходную комнатку с двух сторон. Билл оказался ближе: он протянул было руки к плачущей дочери, как вдруг услышал:
— Не т`огай её!!!
Хищно раздувая тонкие ноздри и разведя руки, Флёр ринулась вперёд, заслоняя от Билла его собственную дочь. Он так и застыл, ошеломлённо глядя на неё — соколицу, закрывшую собой гнездо от страшной опасности. Самый древний, самый безусловный женский инстинкт — даже палочку не достала. «Вот и всё», — понял он, медленно опуская руки. «Всё». На лице Флёр ярость и готовность к битве сменились растерянностью и ужасом.
— Билл? Я… Это… да что же… О, mon Dieu…
Подняв на него немигающий прозрачный взгляд, она медленно опустилась на пол, привалившись спиной к кроватке, и заплакала: взахлёб, безутешно, зажмурившись и некрасиво искривив губы, — так, как плачут только дети. Ей вторила стоящая в кроватке Вики. Билл тихонько подошёл, взял дочь на руки и тронул палочкой льняную макушку, накладывая Усыпляющее. Затем сел на пол рядом с рыдающей женой, неловко обнял её вздрагивающие плечи. Флёр вцепилась в него, словно котёнок, заглядывая в лицо и пытаясь что-то объяснить, срываясь на плач, заикаясь, перемежая английский с французским. А он мог лишь гладить её по голове, приговаривая: — Ничего, Фло. Ничего, моя девочка.
