Только что сейчас приехали и через два часа уезжаем. Дорога от Курска, двести вёрст, ужаснейшая: слякоть, грязь по колено, но вчера сделался вдруг вечером мороз при сильнейшем ветре, так что зги не было видно, и мы принуждены были остановиться на 5 или 6 часов на станции в одной прегадчайшей комнате. Я ещё не брился, не мылся и не переменял белья с Петербурга»45.
В другом письме, которое Пирогов передаст оборванному калеке, возвращавшемуся из-под Севастополя, он описывает очередные трудности:
«Екатеринослав. Пятница. 6 ноября. 12 часов утра.
Наконец дотащились до Екатеринослава. Дорога от Курска, где шоссе прекратилось, невыразимо мерзка. Грязь по колени; мы ехали не более 3 и даже 2 вёрст в час, шагом; в темноте не было возможности ехать, не подвергаясь опасности свернуть шею, и потому мы принуждены были оставаться по 6 часов на станции, покуда темнота проходила… Не знаю, когда доедем; грязь и здесь ужаснейшая. Мы едем трое в тарантасе… Ось у телеги переломилась… Теперь напишу уже из Севастополя…»46
А дальше будет Крым… Хирург Пирогов прибудет на Северную сторону Севастополя 12 ноября 1854 года, через две недели после Инкерманского сражения…
* * *Незадолго до сражения под Инкерманом князь Меншиков приказал генералу Павлу Липранди[90] атаковать «наглых англичан» у Балаклавы, по возможности – сбросить их в море. И вновь всё было сделано как-то невпопад – то есть опять недодумано. Ведь Балаклава за месяц нахождения там англичан превращена была ими в своего рода базу на Чёрном море, куда прямиком шли те самые пароходы из Портсмута через Дарданеллы и Босфор. Этакий вражеский муравейник, который, если и следовало уничтожить, то мощным армейским кулаком, но никак не двумя пехотными дивизиями, пусть и укреплёнными кавалерийскими частями. Вот светлейший князь сам бы и попробовал – на муравейник да голой ж… (уж извини, дорогой читатель, не удержался).
А недодумка ещё заключалась в том, что войск у Меншикова хватало, причём их было много, без дела маявшиеся близ Бахчисарая. Но даже и две пехотные дивизии дали британцам хорошего трёпа.
Кристофер Хибберт: «… Русские открыли огонь, и все звуки тонули в грохоте их пушек… Темп наступления продолжал расти, и ни у кого теперь не было сомнений в том, что все эти 700 всадников несутся навстречу гибели. С трех сторон по ним били вражеские пушки, вырывая из строя целые ряды кавалеристов, места которых тут же спокойно и неторопливо занимали их товарищи. Зрелище было настолько ужасным, что наблюдавшие за ним с безопасного расстояния мужчины и женщины не могли сдержать слез. Генерал Боске, наблюдая эту бойню, пробормотал, протестуя против такой храбрости: «Это великолепно, но это не война». Адъютант генерала Буллера писал: «Я не мог сдержать слез. В ушах стоял грохот пушек и визг пуль, которыми поливали этих храбрых ребят». Стоявший рядом старый французский генерал пытался успокоить его: «Бедные ребята»…»47
В результате встречного боя обе стороны потеряли по тысяче человек и, собрав раненых, молча разошлись[91].
