«Я никогда не забуду моего первого въезда в Севастополь. Это было в позднюю осень в ноябре 1854 года. Вся дорога от Бахчисарая на протяжении более чем 30 км была загромождена транспортами раненых, орудий и фуража. Дождь лил как из ведра, больные, и между ними ампутированные, лежали по двое и по трое на подводе, стонали и дрожали от сырости; и люди, и животные едва двигались в грязи по колено; падаль валялась на каждом шагу, из глубоких луж торчали животы падших волов и лопались с треском; слышались в то же время и вопли раненых, и карканье хищных птиц, целыми стаями слетевшихся на добычу, и крики измученных погонщиков, и отдалённый гул севастопольских пушек»49.
Сойдя в Севастополе с тарантаса, Пирогов плюхнулся «по колено в грязь». Охотничьи сапоги, купленные им по дороге, сильно подвели – у них отвалились подошвы. Выручили простые мужицкие сапоги, оказавшиеся намного крепче.
Пока передвигался по городу, не переставал дивиться:
«По дороге, берегом бухты, я увидел с десяток огромных пушек, заклепанных и лежавших на берегу. На вопрос мой, что это такое, врач отвечал, что это следствия недоразумения; когда неприятель шел от северных фортификаций на юг, то приказание Меншикова не было понято якобы и пушки эти заклепали и сбросили с батареи в море, думая, что неприятель непременно овладеет батареею и будет ими стрелять по городу. Теперь… наши ловят свои же пушки в море, вытаскивают и расклепывают»50.
Один из госпитальных докторов провёл хирурга к князю Меншикову. Главнокомандующий жил в каком-то ветхом домишке. Туда-то и пришёл Пирогов.
«Едва обо мне доложили, – вспоминал Николай Иванович, – как дверь отворилась, и я стал перед ним, что называется, нос к носу. В конурке, аршина в три в длину и столько же в ширину, стояла, сгорбившись, в каком-то засаленном архалуке судьба Севастополя. У одной стены стояла походная кровать с круглым кожаным валиком вместо подушки; у окна стоял стол, освещенный двумя стеариновыми огарками, а у стола в больших креслах сидел писарь, который тотчас же ушёл»51.
Разговор с главнокомандующим оказался не из лёгких; было видно, что Меншиков сильно подавлен.
– Я помню вас, – сказал он Пирогову. – Вы были у меня, когда я, упав с лошади, сломал ребро…
– Да, Ваша светлость, помню ваше ребро, – кивнул головой доктор.
– Вот так и живём, – стал оправдываться князь. – Уж извините, что приходится принимать вас в такой халупе… Вы, кстати, случайно не заходили в госпиталь?
– Заходил, – вздохнул Пирогов. – Признаюсь, впечатление не из лучших. Да что там – ужасное! Раненые умирают десятками прямо в госпитале…
– Сейчас уже ничего, – удивил Николая Ивановича князь. – После Инкермана творился настоящий ад! Раненых было больше, чем живых. Не знали, что с ними делать, очень много поумирало. И винить в этом некого – только себя. Я! Я во всём виноват – не солдаты же!..
Как отметил про себя Пирогов, князь Меншиков был неплохим человеком, но никудышным военачальником. Но рассуждать об этом не было времени – следовало действовать!
