Долг – Отечеству, честь – никому… полностью

Скорее всего, во время войны Бабушкин не прекращал гастролировать. Как говорится, война войною, но жить-то надо. Сорокалетнего ветерана русского-японской войны и полного Георгиевского кавалера вряд ли кто посмел бы тронуть – к таким относились с явным уважением как красные, так и белые. Не случайно, герои с «Георгиевскими бантами» воевали и у тех, и у других, причём зачастую – на командных должностях (товар-то штучный!). Наверняка нечто подобное предлагали и Бабушкину. По всей вероятности, в то смутное время ему удалось-таки остаться в стороне, ведь многочисленные шрамы, полученные героем в Порт-Артуре, говорили сами за себя: он своё отвоевал…

…Скорый фирменный поезд «Вятка» маршрутом Москва-Киров летит сквозь тёмную, промозглую тьму. Минут через пятнадцать должен быть Владимир, а мне всё не спится. Хотя в вагоне тепло, уютно, чистенько. Да и соседи приличные: интеллигентная старушка, возвращающаяся из гостей от дочери, и подростки-молодожёны – как сказали, «с медового месяца» то ли из Турции, то ли из Египта. Счастливые. Все уже спят: старушка «по возрасту», юнцы – по молодости, ведь юность не знает бессонницы. Лишь я, «средневозрастной», отчаянно борюсь с Морфеем.

…Впервые о вятском богатыре Василии Бабушкине я узнал, учась в начальной школе, в классе втором-третьем. Прекрасно помню, как нас привели в обычный старенький дом в Вятских Полянах, на улице Азина, в котором и располагался тогда исторический музей. Тот музей отличался от нынешнего разительно. Конечно, с нынешним – новеньким, просторным и уже устоявшимся, – не сравнить. Зато в том, маленьком и тесном, были свои секреты. Чего стоил один лишь запах музея. И он запомнился мне на всю жизнь: пахло почти ощутимой стариной, этакой древней окаменелостью. Кто знает, может, то был едва ощутимый «аромат» мамонтового бивня или одного из птичьих чучел, висевших по стенам; свою порцию старинного «парфюма» наверняка добавлял и всякий хлам, натащенный сюда детворой. Но я уверен, то был запах Истории.

А ещё там были люди. Необычные, какие-то одержимые, казавшиеся нам, мальчишкам, этакими доисторическими мастодонтами. И возглавлял всю эту «историко-исследовательскую» когорту знатоков невысокий, плотнотелый человек, с мясистым носом и добрыми близорукими глазами. Звали его Павел Петрович Бяков. Что сразу обращало внимание при общении с этим человеком – он очень любил детей; и его своеобразная улыбка при взгляде на ребятню говорила сама за себя.

Своего рода «коронкой» Павла Петровича был рассказ о «матросе-силаче» Василии Бабушкине. О «вятском Поддубном» Бяков мог рассказывать часами. Именно от него мы впервые узнали незнакомые тогда слова «Порт-Артур» и «Цусима»; а уж о том, что вытворял в рассказах экскурсовода Бабушкин с металлическими рельсами, мы слушали разинув рты. («Завирает», – где-то в глубине души вертелась кощунственная мысль.) А ещё с восхищением рассматривали гипсовый бюст матроса-богатыря, старинные афиши с изображением атлета, где тот стоял с лентой через плечо и Георгиевскими крестами, читали выдержки из газет с описанием его подвигов. Прямо-таки распирала гордость за такого земляка…

Моё сближение с местным музеем произошло чуть позже, и вот по какому поводу. Музейные стеллажи буквально ломились от всякой интересной всячины – старинные монеты, вазочки, тарелки, чернильницы, вилки, ложки… Вот из-за ложки-то всё и началось. Где-то в классе пятом, когда в школе изучают историю древнего мира, мы все вдруг заделались «археологами». Найдёшь, бывало, какой-нибудь осколок старой тарелки или кувшинный черепок – и ну его изучать: откуда, сколько пролежал в земле, имеет ли историческую ценность? Для истинного «археолога» всё представляет интерес.

Неисчерпаемым кладезем «археологических артефактов» для меня стал собственный огород. Судя по находкам, когда-то, ещё до нас, там жили довольно зажиточные люди. То из-под земли вынырнет осколок хрустальной старинной вазы с вдавленной на голубовато-матовом боку надписью: «1901 годъ»; то сверкнёт черепок кузнецовского фарфора, извещавшего, что был сделан не где-нибудь, а на заводе «Поставщике Двора Его Императорского Величества»… Впечатляло. Но однажды особенно повезло: из-под лопаты выпорхнула… ложка. На первый взгляд, самая обычная. Поднял, протёр. Заблестела. А вот и он – двуглавый орёл! Значит, старинная, дореволюционная. На вес тяжёлая – кто знает, а вдруг серебряная?!

Показал отцу. Тот повертел в руках, пожал плечами. Может, спрашиваю, в музей отнести?

– Оставь, – махнул рукой отец. – Там посмотрим…

Слово отца – закон. И всё же не терпелось. А потому однажды не выдержал и втихаря отнёс в музей. Наверняка, убеждаю работников, серебряная – вон какая тяжёлая; это мол, в дар любимому музею. Находку у меня приняли, заверив, что обязательно разберутся. Одно беспокоило – чтобы отец не хватился, придётся сгорать от стыда. Повезло, не хватился. А вот с «бесценной» ложкой вышло, что называется, не совсем.