И не подвело. Паренек оказался приветливым, и я провел в его семье несколько дней. Иногда я ходил с ним и помогал на работе, перетаскивая товары с тележки и на нее, а он терпеливо за мной приглядывал. Вскоре выяснилось, что на самом деле он делал для меня куда больше.
Однажды парень заговорил со мной как-то иначе, по-взрослому, серьезно. Сказал, что отведет меня куда-то, где мне могут помочь, и мы вместе пошли по городу. Он привел меня к полицейскому участку. Я тут же стал вырываться. Это что, ловушка? Хотят меня арестовать? Но парень меня успокоил, пообещав, что полицейские меня не обидят, а постараются разыскать мой дом и семью. Я не очень-то понимал, что происходит, но зашел вместе с ним. Какое-то время мой спутник говорил с сотрудником, а потом вернулся и сказал, что оставит на их попечение. Мне не хотелось, чтобы он уходил, я все еще побаивался полиции, но верил своему товарищу достаточно, чтобы послушаться. Все равно не знал, что еще делать. Прощаться было грустно и боязно, но он сказал, что сделал уже все, что мог, и это лучший способ помочь мне вернуться. Надеюсь, я хоть спасибо сказал.
Когда парень ушел, меня вывели из участка в помещение с заключенными, посадили в камеру и заперли дверь. Я не мог понять, к добру это или нет. Тогда я еще не понимал, но тот подросток, по сути, как и бездомный у реки, спас мне жизнь.
Иногда я размышляю, что бы случилось со мной, не обрати он на меня внимания или откажись я пойти с ним. Может, и еще кто-то сделал бы для меня то же самое или меня бы подобрала какая-нибудь благотворительная организация. Но, скорее всего, я бы умер на улице. Сегодня на улицах Калькутты, наверное, под сотню тысяч беспризорников, и далеко не все из них успеют повзрослеть.
Конечно, я не могу знать точно, что замыслил знакомый железнодорожного рабочего или что случилось с детьми, которых поймали на вокзале в ту ночь, когда я спал рядом, но что-то мне подсказывает, что им пришлось куда хуже, чем мне. Одному богу известно, сколько индийских детей попадает в проституцию, рабство и даже на черный рынок органов, но все эти отрасли процветают, государство с ними борется слишком мало, а детей в них попадает слишком много.
Всего через несколько лет после моих скитаний на улицах Калькутты объявился маньяк по прозвищу Каменщик, продолжив череду убийств в Бомбее. По ночам кто-то стал убивать спящих бездомных, в основном в окрестностях городского вокзала. Им во сне раскраивали череп ударом камня или куска бетона. За полгода погибли тринадцать человек, но никто так и не был осужден (хотя убийства прекратились после того, как полиция задержала психически нездорового подозреваемого). Останься я тогда на улице, вполне вероятно, не дожил бы до сегодняшнего дня и уж точно не написал бы эту книгу.
Хотя многое о тех днях мне бы хотелось забыть, я до сих пор страшно жалею, что не запомнил имени парня.
Ту ночь я провел в кутузке. На следующее утро пришли несколько полицейских и объяснили, что я вовсе не арестован и ничего плохого не происходит, а они попытаются помочь. Мне все это совершенно не нравилось, но пришлось верить на слово. С этого начался мой путь через полмира.
Мне принесли поесть, а потом отвели в большой тюремный фургон, забитый детьми постарше и помладше меня. Нас отвезли к зданию, где какие-то люди, похожие на госслужащих, накормили и напоили нас. Они задавали кучу вопросов, и хотя я не всегда их понимал, ясно было, что они хотели знать, кто я и откуда.
Рассказал им, что мог. Они заполнили целый ворох анкет и документов. Название «Гинестлей» им ни о чем не говорило. Я силился вспомнить, как называлась станция, с которой меня увез поезд, но смог сказать только, что братья говорили не то «Бурампур», не то «Бирампур», не то «Берампур»…
Хотя чиновники что-то записывали, они и не надеялись выяснить что-то про эти искаженные названия крошечных, по меркам Индии, местечек, которые могут быть где угодно. Я даже полного имени своего не знал. Просто «Сару». Под конец, не зная ни моего имени и родного города, на моих бумагах написали «потерялся».
Когда расспросы закончились, меня отправили на другом фургоне к уже новому зданию, как мне объяснили, в дом для таких же детей, как я, которым некуда пойти. Мы подъехали к тяжелым проржавевшим воротам, напоминавшим тюремные, с небольшой калиткой в них. Я стал гадать, выйду ли когда-нибудь, если зайду. Но слишком уж большой путь проделан. Обратно на улицу не хотелось.
Внутри оказалось несколько больших зданий, а все учреждение называлось «приют». Меня забрали в громоздкий двухэтажный корпус, где играли или просто сидели группками сотни, если не тысячи детей. Потом провели в необъятных размеров зал, весь заставленный длинными рядами двухъярусных коек. В конце его помещалась общая уборная.
