Миссис Суд объяснила, что власти не знают, кто я такой и где мои дом и семья. Она обещала постараться найти их в месте, которое я называл «Берампур», а пока мне предстояло поселиться в ее детском доме, называвшемся «Нава Дживан».
«Нава Дживан» – как я позже узнал, на хинди это означает «новая жизнь» – и правда оказался местом несравненно более приятным, чем изолятор «Лилуа», и жили здесь в основном такие же малыши, как я. Голубое трехэтажное здание из бетона смотрелось намного приветливее. Когда мы вошли, я заметил нескольких детей, глазеющих на новенького из-за угла. Когда какая-то женщина поздоровалась с миссис Суд и пришикнула на них, они заулыбались и убежали. Пока мы шли по коридору, я заглядывал в комнаты: солнце заливало двухъярусные кровати, которых здесь было меньше, чем в длинных залах приюта. На окнах были решетки, но я уже начал догадываться, что они нас защищали, а не держали взаперти. Особенный уют по сравнению с моим прошлым пристанищем создавали яркие плакаты на стенах. Хотя здесь детей было меньше, по ночам места все равно хватало не всем, так что некоторым приходилось спать на полу, и иногда мне случалось просыпаться на мокром, если сосед обмочился. По утрам мы умывались водой, которую насосом подавали из колодца у входа в здание, а зубы чистили пальцами вместо щеток. Потом нам давали стакан горячего молока со сладким индийским хлебом или парой молочных печений.
Днем здесь обычно бывало тихо, потому как большинство детей отправлялись в школу. Поскольку я раньше в школу не ходил, меня туда и не брали, иногда оставляя в полном одиночестве. Я подолгу слонялся на парадном крыльце, которое тоже было огорожено решеткой, как клетка. Но мне нравился вид на большой пруд через дорогу. Постепенно я сдружился с девочкой возраста Гудду, которая жила на другой стороне пруда. Иногда она приходила ко мне и даже передавала что-нибудь вкусное сквозь прутья решетки, а однажды подарила шнурок с кулоном в виде бога Ганеши с головой слона. Я дар речи потерял. Мне еще никогда ничего не дарили. Кулон я ото всех прятал и только изредка доставал полюбоваться. Позже я узнал, что Ганешу часто называют Устраняющим препятствия, Богом начинаний. Как знать, может, потому девочка и решила мне его подарить. (А еще Ганеша почитается как покровитель письменности, так что в этом смысле он еще и покровительствует мне в написании этой книги.)
Кулон не просто был для меня красивой вещицей, мой собственностью, он еще и служил вещественным доказательством того, в мире есть люди, которые хотят мне помочь. Я его до сих пор храню и очень им дорожу.
Как и в приюте, здесь тоже нашлись задиры, хотя разница в возрасте у нас была меньше и я уже мог за себя постоять. В неприятности старался не попадать, но как-то раз одна девочка решила сбежать и меня за собой утянула. Я до этого ни о чем таком и не думал, но она меня посвятила в свой план, и однажды утром мы вместе выскользнули за двери, так что я и понять-то толком ничего не успел. Мы успели добраться до лавки со сладостями дальше по улице, где продавец отвлек нас угощением, чтобы задержать, а сам тем временем дал знать о нас в «Нава Дживан». Не помню, чтобы нас хоть как-то наказали.
Надо сказать, что в детском доме никого не пороли, не говоря уже о том, чтобы бить прутом, разве что могли устроить выволочку или заставить сидеть в одиночестве и думать о своем поведении.
А вскоре после того случая миссис Суд мне сказала, что, несмотря на все усилия, найти мою семью не получилось, и теперь уж ничего не поделать. Она мне искренне сочувствовала, и я верил, что она на самом деле старалась помочь. По ее словам, найти мою маму в Берампуре не вышло, но мне найдут другую семью, с которой я и буду жить. До меня стал доходить смысл ее слов, и я осознал горькую правду: домой мне никогда не вернуться.
Отчасти я к тому времени и так уже с этим смирился. То первое отчаянное стремление вернуться – ощущение, что я пропаду, погибну, если все вокруг немедленно не станет, как раньше, – давно притупилось. Моим миром стало настоящее, началась новая жизнь. Наверное, я выучил те уроки, которые мои братья осваивали, когда начинали жить самостоятельно, хоть я и был младше и в случае чего не мог вернуться к маме. Я думал только о том, чтобы выжить, а для этого надо было смотреть вперед, а не назад. Конечно, я расстроился от таких новостей и не понимал, почему взрослые не могут просто найти нужный поезд, который меня заберет обратно, но, насколько помню, ошарашен не был, хотя это и означало конец надеждам.
Миссис Суд рассказала, что в других странах есть семьи, которые рады принять к себе потерявшихся индийских детей, и считала, что может найти мне новую семью, если я сам не против. Сложно сказать, понимал ли я все по-настоящему, да и не слишком-то вникал.
