Я стал было спускаться к реке, но склон между лавками и кромкой воды, похоже, теперь поделили его обитатели. Только я попытался пройти, как несколько плешивых собак преградили мне тропинку, обнюхивая мне ноги, и я решил не проверять, насколько действенна прививка от бешенства, которую мне сделали перед поездкой. Вместо этого я свернул от торговых рядов к монументальным стальным опорам моста Хаоры и вскоре уже влился в поток людей, спешащих по пешеходной части моста, связывавшего район Хаоры с центром Калькутты. Переходя его впервые, я бежал от того зла, которое мне могли причинить рабочие из хибарки на путях. Теперь я знал, что мост был значимой достопримечательностью города, можно сказать, его визитной карточкой. Он строился как один из наиболее грандиозных проектов британцев еще до обретения Индией независимости в 1947 году.
По мосту двигались неимоверные полчища людей и транспортных средств всех мастей. Сзади напирали, впереди спешили. Носильщики муравьями торопились к вокзалу и обратно с тяжеленными грузами, ловко удерживая их на головах. У перил рядком сидели нищие, протягивающие к пешеходам жестяные миски и увечные конечности, вплетая заунывные стенания в общий гул. Людность и суета практически превращали мост в самостоятельный район города. Но от наплыва людей я начал чувствовать себя букашкой, будто меня и не существовало. Насколько же маленьким я должен был казаться себе, когда переходил его ребенком!
Шум транспорта становился невыносим, от дороги поднимались клубы голубоватого дыма, который заволакивал все вокруг. Я читал, что загазованность сокращает продолжительность жизни даже в Сиднее и Мельбурне, и оставалось только гадать, насколько же короче становится жизнь тех, кто день за днем вынуждены дышать этими выхлопами.
Пройдя по мосту где-то треть пути, я остановился у перил и посмотрел на склон, спускавшийся к реке от вокзала и ларьков, – место, где я бродяжничал мальчишкой. На том месте, где я раньше гулял, теперь стояла паромная пристань, а сам берег забетонировали. Разглядеть, спят ли там по-прежнему садху, я не смог. Собственно, я вообще их за всю поездку ни одного не видел – то ли они стали более скрытными, то ли так просто совпало. Они мне представлялись моими стражами, когда я спал рядом с ними или их святилищами.
Я посмотрел вниз на каменные ступени – гхаты, – ведущие вниз к могучим подверженным сильным приливам водам Хугли, как раз там, где я дважды едва не утонул, и подумал о человеке, который оба раза меня вытащил. К этому времени он уже почти наверняка умер. Но он, как и парень, который позже отвел меня в участок, подарил мне шанс на жизнь. Никакой награды за свой поступок он не получил, если только не верил в догмат о карме, а я его даже не поблагодарил. Я слишком смутился и испугался внимания людей, когда он меня вытащил во второй раз. И вот я стоял у перил, смотрел в глубь вод и своего прошлого и благодарил того человека снова и снова, а солнце начинало садиться, и мой последний день пребывания в Калькутте растворялся в серо-розовой дымке.
Пора домой.
Смешно сказать, но при том, что мама с папой усыновили двух мальчишек из Индии, сами они там никогда не были, хотя сейчас, пока я пишу книгу, как раз собираются это сделать. Мама скоро туда отправится, чтобы телевизионщики засняли, как она впервые встречается с моей мамой Камлой.
В будущем обе мои семьи станут ближе – интересно, кому чужой мир покажется удивительнее? И еще интересно, надеялись ли мои родители, когда принимали решение об усыновлении, в том числе и на то, что люди различных культур станут ближе.
С моего появления в Кхандве жизнь обеих семей сильно изменилась, но насколько это повлияет на всех нас, еще покажет будущее. Например, я не хочу непрошено ставить жизнь Камлы с ног на голову, за исключением того, что теперь ее душа спокойна, раз сын жив и счастлив. И еще я постараюсь улучшить ее быт, насколько смогу. Первым делом избавлю от необходимости платить за съем жилья: мне очень хочется поселить ее в доме, который она сможет назвать своим.
А вот что делать самому, пока не решил. Несмотря на то, что я все силы пустил на поиски родного города и семьи, я никогда не стремился вернуться к той жизни, которую бы вел там. Поиски не были ни попыткой все исправить, ни желанием вернуться к корням. Я не индиец.
Почти всю жизнь я прожил в Австралии, здесь меня держат семейные узы, которые нельзя ни забыть, ни разорвать. Я хотел понять, откуда я родом, хотел смотреть на карту и иметь возможность указать место, где родился, а еще пролить свет на некоторые обстоятельства моего прошлого. И все же в первую очередь в своих чаяниях я видел путеводную звезду, не дающую мне опустить руки, я надеялся найти свою индийскую семью, чтобы они узнали, что со мной случилось. Связь с ними тоже невозможно порвать, и я испытываю глубокую благодарность за то, что теперь она упрочилась.
Но у меня нет проблем с самоопределением и тем, где мой дом. Да, у меня две семьи, но не раздвоение личности. Я Сару Брайерли.
