Бездомных детей я вокруг не заметил, скорее всего, теперь их отсюда гоняли, но пару ватаг ребятишек увидел, выйдя из здания под обжигающие лучи солнца. В них безошибочно можно было узнать детей улиц: замаранная одежда, взгляд безучастный, но в то же время живой – стоит кому-то пройти слишком близко, они не упустят возможности выклянчить что-нибудь или даже украсть. Мог ли я прибиться к какой-нибудь шайке или был для этого слишком дик или простодушен? Маловероятно, что в одиночку я бы продержался на улицах намного дольше. Либо стал бы одним из таких детей, либо погиб.
Я нашел такси. Вскоре я уже направлялся в отель, который мне забронировали в турагентстве. Отель оказался высший класс! Здесь подавали блюда индийской и европейской кухни, к услугам гостей были бары, спортзал и переливной бассейн. Я решил поплавать. У бассейна можно было отдохнуть в шезлонге или подплыть к самому краю и полюбоваться на раскинувшуюся далеко внизу до горизонта Калькутту, дорожный бедлам и нищету которой укрывал смог.
В Калькутту я вернулся главным образом потому, что хотел увидеться с женщиной, сыгравшей самую важную роль в моей жизни. Когда я узнал, что миссис Сародж Суд не только жива, но и продолжает работать в ИОПУ, договорился о встрече с ней в офисе агентства. После бассейна я связался со своим переводчиком с бенгали и на такси поехал через дорожный хаос, пыль и вонь неисправной канализации.
Офис ИОПУ располагался в обветшавшем викторианском здании в квартале, прилегавшем к Парк-стрит, – районе ресторанов и баров. Здесь же находится кафе-кондитерская «Флуриз», куда заходят отведать знаменитые огуречные сэндвичи и торты. А среди всех этих фешенебельных и изысканных заведений приткнулось благотворительное общество.
Мы прошли через общий зал, где сотрудники за столами работали с большими кипами бумаг. И вот я увидел ее – миссис Суд – склонившуюся в тесном кабинете над экраном компьютера в окружении солидных папок. За двадцать пять лет ничего здесь не изменилось.
Глаза миссис Суд расширились от удивления, когда я вошел и представился. Мы пожали руки и обнялись. Ей было уже за восемьдесят, но она сказала, что хорошо помнит меня еще ребенком, хотя с тех пор через ее агентство прошло немало детей.
– Помню твою хулиганистую улыбку. Она такой и осталась, – сказала она на хорошем английском, широко улыбаясь.
Последний раз мы виделись в Хобарте через пять лет после моего усыновления, когда она привозила очередного ребенка.
Она расспросила меня об обеих матерях, а потом попросила помогавшую ей социальную работницу Соумету Медхору принести папку с моим делом. Пока они обсуждали, где бы та могла быть, я рассматривал приколотые к пробковым доскам на стенах фотографии улыбающихся детей.
В этом кабинете миссис Суд помогала нуждающимся детям вот уже тридцать семь лет. На тот момент она организовала усыновление 2000 детей как в индийские семьи, так и за границу. У нее самой была дочь, успешно руководившая бизнесом, которая шутила, что «пожертвовала маму» работе с детьми.
Миссис Суд родилась в Дели, получила образование юриста и заинтересовалась темой приемных семей. Первое усыновление в индийскую семью организовала в 1963 году, а три года спустя помогла шведской студентке Маделейн Кац удочерить девочку-индианку. Кац стала журналисткой, и, когда она написала о своем опыте и упомянула миссис Суд, другие люди из разных стран стали обращаться к ней за помощью в организации усыновления. Так все и началось.
Миссис Суд переехала в Калькутту, прошла курсы «Сестер – миссионерок любви» – конгрегации, основанной матерью Терезой; ее даже благословила сама мать Тереза. Миссис Суд заручилась покровительством и других влиятельных фигур, например, прославленного борца за свободу и независимость Ашоки Гупты и президента Индийского объединения женщин, зарегистрировав с их помощью ИОПУ в 1975 году. Спустя семь лет общество открыло детский дом «Нава Дживан», что значит «новая жизнь», куда я и попал.
Миссис Суд рассказала, что мое дело прошло как по маслу, особенно по сравнению с современными международными усыновлениями. От нее я узнал, что ими теперь занимаются централизованно, а не напрямую через агентства, подобные ИОПУ, но меры, направленные на то, чтобы «оптимизировать» процедуру, только запутали и замедлили процесс. Теперь на бумажную работу, подготовку и формальности в среднем уходил год, а иногда и пять лет. Я чувствовал, как она удручена происходящим, и понимал, что мама чувствовала то же самое – она с жаром ратовала за упрощение процедуры международного усыновления, пройдя через все преграды при усыновлении Мантоша и видя, насколько пагубно на нем сказалось упущенное время.
