В 1987 году, получив разрешение на усыновление, родители встретились с представителем ИОПУ, который сопровождал детей в Австралию и показал им мое дело. Они сразу же согласились взять меня. Спустя две недели миссис Суд навестила их лично, поскольку сама привезла в Австралию моих однокашников по «Нава Дживану», Абдула и Мусу. От них она вернулась уже с фотоальбомом, который родители сделали для меня.
Я спросил миссис Суд, часто ли семьи, взявшие на воспитание ребенка из Индии, усыновляют потом и второго, даже если они не родственники. Она ответила, что такое случается нередко: первый ребенок чувствует себя одиноко, или чувствует себя оторванным от родины, или родителям настолько все нравится, что они готовы повторить.
Нам принесли чай, и за ним миссис Суд открыла мое дело, из которого я узнал подробности моего усыновления. Страницы слегка выцвели и могли того и гляди порваться, казалось, только тронь – рассыпятся. В дело вложили фотографию, которую родители прислали вскоре после моего прилета в Австралию. На ней я улыбаюсь, а в руке сжимаю клюшку для гольфа на фоне старенького гольф-кара. Там же нашлась копия моего паспорта – с фотографии пристально смотрел шестилетний я. Во всех официальных документах и паспорте я значился как «Сарю», как меня записали, когда я попал в полицейский участок. Это уже родители потом изменили написание на «Сару», приблизив его к моему произношению.
В документах говорилось, что я попал в поле зрения властей Калькутты, когда появился в полицейском участке Ультаданги 21 апреля 1987 года. Меня опросили и отправили в изолятор для несовершеннолетних «Лилуа», где я получил статус ребенка, нуждающегося в опеке. Еще в «Лилуа» принимали только две категории детей: те, чьи родители попали в полицию или под суд, и те, кто сами совершили правонарушения, – но всех нас держали вместе.
Картина происходившего со мной стала проясняться. В «Лилуа» я пробыл месяц, а затем по решению суда по делам несовершеннолетних, состоявшегося 22 мая, меня передали заботам ИОПУ.
Миссис Суд регулярно наведывалась в «Лилуа», чтобы узнать о новых поступивших, нуждавшихся в опеке, и, когда было необходимо, через суд добивалась их временной передачи ИОПУ. У ее агентства было два месяца, чтобы найти родную семью ребенка и вернуть его, либо объявить сироту «свободным» для усыновления в другие семьи. Если же семья не находилась, ребенка возвращали на постоянное жительство в «Лилуа», хотя ИОПУ могло продолжать вести их дело. Так случилось с Мантошем, поскольку у ИОПУ ушло два года на решение всех проволочек и организацию его усыновления.
В моем случае сотрудники ИОПУ просто сфотографировали меня – впервые в моей жизни – и 11 июня опубликовали снимок в ежедневной бенгальской газете с сообщением о потерявшемся ребенке. 19 июня они подали такое же объявление в «Орию Дейли» – крупнотиражную газету штата Орисса (теперь его еще называют Одиша), решив, что я мог приехать из прибрежного города Брахмапура. Конечно, никто не откликнулся – я жил очень далеко оттуда. Так что я официально получил статус «безнадзорного ребенка», и с моего согласия усыновление стало возможным 26 июня.
Слушания по делу о моем усыновлению в семью Брайерли прошли 24 августа, и решение было положительным, так что сиротой в «Нава Дживане» я пробыл всего два месяца. 14 сентября мне выдали паспорт, а 24-го я уже вылетел из Индии, на следующий день, 25 сентября 1987 года, приземлившись в Мельбурне. С того момента, как тот парень с тележкой отвел меня в полицейский участок, до того как я сошел с трапа с Мельбурне, прошло чуть больше пяти месяцев. Миссис Суд сказала, что, если бы процесс усыновления начался сейчас, он бы растянулся на годы.
Я думал, что из «Лилуа» меня забрали из-за хорошего здоровья, но миссис Медхора меня поправила. В действительности причина была в том, что я потерялся, – основная цель ИОПУ состояла в том, чтобы вернуть меня к родителям. Всех детей с увечьями из «Лилуа» тоже забирали, если считали, что их еще можно воссоединить с семьями. Вскоре после того, как состоялось мое усыновление, в ИОПУ смогли найти семьи еще двух детей из «Лилуа», разместив объявления о них в газетах. Но обо мне информации было слишком мало, чтобы начать полноценный розыск.
На самом деле там даже не знали, что я несколько недель провел на улицах Калькутты. Я был смущен и, конечно, немного напуган происходящим, а потому только отвечал на заданные вопросы. Да даже если бы меня и спросили прямо, я бы мало что смог ответить: мы бедствовали, и я оставался неграмотным, а скудный словарный запас не позволял особо разговориться. В ИОПУ узнали, что я бродяжничал, только несколько лет спустя, когда мама им рассказала, узнав от меня. Миссис Суд сказала, что они тогда были поражены. Никто и подумать не мог, что пятилетний ребенок из маленького городка мог бы один прожить на улицах Калькутты несколько дней, не говоря уже о неделях. Мне несказанно повезло.
