Постоянно общаясь с ней, юноша ощутил тягу к красоте, в том числе, и к своей собственной. Ему нравилось быть красивым, гибким и неутомимым, и не ради неё, а ради самого себя. По утрам он, просыпаясь, бросался к окну, жадно вбирая туман, запахи лугов и леса, выпрыгивая, нырял в зябкий предрассветный сумрак. Потом босиком, в одних плавках, бегал часами – по просекам, по полям, над каменистым обрывом реки, как антилопа – большую часть времени летел в воздухе, не обращая внимания на холод и сумрак рассвета, перепрыгивал промоины и широкие ямы, упиваясь легкостью своего тела. Красивый, гибкий и неутомимый, он совсем не боялся воды – с дикими воплями бросался в самые быстрины, нырял между коряг, рискуя сломать шею, гонялся за водяными змеями, отважно заплывал в самые страшные воронки. Когда водоворот захватывал его, он набирал в грудь воздух и позволял воде тянуть его в темную ледяную глубь, потом, следуя за течением, выныривал и смеялся над глупой рекой. Холодно? Он крутится, бьет ногами по воде – и кровь ускоряет ток, согревая его. А потом, весь мокрый, он шел домой среди таких же мокрых от росы зарослей, не чувствуя холода, едва касаясь земли чуткими босыми ногами, чувствуя себя таким легким, что, казалось, мог взлететь, веселый и голодный... Всё это не отразилось на его внешности, но его движения стали точнее, стан гибче, а мягкие когда-то ступни, – упругими и твердыми.
Одновременно он знакомился с жизнью Лангпари, – в основном, прилежно зубрил файлин. Дело это оказалось непростым, но необходимым совершенно, – его родной ойрин знало лишь несколько сот файа, а книг на нем здесь не было вообще. Элари очень страдал от невежества, – он хотел во всем помогать Иситтале, но для этого ему пока что не хватало знаний. Иккин и Суру стали её заместителями, – первый по боевой подготовке, второй, – командиром того, что удалось подготовить. Элари, друживший с обеими, как с братьями, оказался в стороне, – он прекрасно понимал, что не сможет командовать файа, так как ничем не заслужил это. Так что пока единственный вклад, который он мог внести в оборону долины, – это делать оружие и обучаться владеть им, наравне со многими другими.
2.
Так незаметно прошло два месяца, самых счастливых в его жизни. Потом, одна за другой, начали приходить тревожные вести. Сообщение с Байгарой было нерегулярным и нечастым, но случавшееся в ней как-то быстро становилось известно всем. Казалось, сама природа готовит их к тяжелым испытаниям, – за эти два месяца пожелтели и опали листья, пожухла трава, а ночами стало подмораживать. Пасмурная холодная погода с бесконечными дождями упорно держалась, и долина Лангпари изменила свой облик. Влажная, она побурела и утратила прежнюю мутную и серую видимость. Темные облака с каждым днем садились всё ниже, их обрывки спускались на лес и стелились по подножию гор. Огромные полосы синего тумана ползли по долине, а сами горы становились совсем темными, черновато-синими. Всё вокруг стало резким, с темными тонами, хмурым, – и, в то же время, свежим, новым. Дожди шли целыми неделями, но недалек был срок, когда они сменятся снегом, – приближалась зима. И столь же неотвратимо к Байгаре приближалась армия сурами. Перед ней шли люди, – остатки армии Айтулари и беженцы.
Беженцев файа пропускали беспрепятственно, а солдатам предлагали вступить в их армию. Соглашались немногие. Остальных файа приходилось убивать, и тогда люди, которых они считали своими новыми товарищами, убивали их. Наконец, с гвардией Председателя было покончено. Сам он, к живейшему удовлетворению Элари, нашел свой конец в безымянной лощине на берегу вечно туманного моря.
Армия файа понесла сравнительно небольшие потери, – гвардейцы уступали им в количестве, как и во всём остальном, – и готовилась встретить сурами. Но в тылу у неё стало неспокойно. До Байгары дошла лишь малая часть спасшихся из Си-Круаны беженцев, – три или четыре тысячи человек, к тому же, измотанных тяжелой дорогой. Разместить и накормить их не составило особого труда. Но они тут же начали наводить в городе свои порядки, и между ними и людьми, бежавшими сюда от Председателя, вспыхнула непримиримая вражда. Дело дошло до ежедневных драк и даже до убийств. Прекратить рознь было некому, – армия уже ушла, а полиции в Байгаре никогда не было. Хуже всего было то, что и файа постепенно втягивались в эту вражду, отравляясь завистью и злобой.
