Я не знала даже, есть ли там вообще хоть какая-нибудь остановка, и Ливи было это прекрасно известно, – тем не менее, она никак не выразила удивления.
– О, конечно! Записывай…
Была уже середина декабря, и Огиц стоял нарядный, яркий, украшенный еловыми ветвями, лентами и силуэтами зверей. Над большими дорогами здесь и там развесили цветные фонарики; они мигали загадочно и разбрасывали по снегу яркие блики – желтые, красные, зеленые, – и кто-то из прохожих пытался ходить, наступая только на них.
Водитель болтал не переставая про какую-то свою внучку, которой уже в этом году пришло время участвовать в Охоте. Арден поддакивал и смеялся, а я сидела на заднем сиденье и смотрела, как мелькают за окном заснеженные дома.
Река совсем закрылась льдом – толстым, белым. Крошечный кораблик полз по ней, разрезая лед острым носом, и за ним тянулась полоса темной воды, как будто кто-то провел гигантской кистью чернильную линию. На эстакаде выстроились длинной вереницей пустые, потухшие трамваи: видимо, впереди обрыв провода или авария.
Перед храмом у реки тоже очередь, человеческая: разряженные девушки, все как одна в летящих газовых платках и с бархатными лентами в волосах, толпились и гомонили. Вот приоткрылась тяжелая храмовая дверь, и одна из девушек, словно птичка, взлетела по ступеням, скинула туфли и глубоко поклонилась фрескам. Внутри храмовники зададут ей три вопроса об учении Полуночи, посмотрят на ее красоту, послушают зверя и, если сочтут достойной, внесут имя в длинный-длинный список кандидаток. Накануне Долгой Ночи в храме станут жечь свечи и гадать на воде, и одна из девушек будет избрана Принцессой Полуночи.
Это большая честь; девчонки мечтают о короне, когда еще ходят пешком под стол. В Амрау болтали, что, стоит только зениту дойти до Подножья, и моя дорогая Ара станет Принцессой Полуночи. Потому что Ара была прекрасна; Ара была добра и талантлива; Ара была мастерица и душа компании, а если Ара пела, все собирались под окнами, чтобы ее послушать.
Увы – когда зенит пришел в Подножье, Ара уже лежала в земле.
Я люблю Огиц; как по мне, это лучший из городов. В двух кварталах от храма с очередью из будущих принцесс гуляли яркую колдовскую свадьбу: невеста в традиционном красном платье, таком пышном, что оно вылезает краешком за границу тротуара, а жених – в залихватских алых сапогах. Гости все разодеты в яркие ткани и сыплют на пару то чары, то монеты, то лепестки цветов.
А вот и лестницы: к фестивалю их почистили от снега, и вся сопка заблестела расписными плитками. Мраморные статуи блестели лукаво из голых ветвей. Глядели ли из каменных тел глаза любопытных лунных? Из машины было не понять.
– …я все уговариваю ребят, чтоб еще годик подождали. Ну а куда там торопиться, скажите тоже? Но мамашка уперлась, коза. Зато, мол, везти никуда будет не надо!
– Да что бы и не свозить, – легко согласился Арден. – В следующем году ведь, наверное, на побережье будет? Санную трассу сделают прямо в заливе!
– Не, ну так-то поездом туда недешево выйдет, – недовольно признал водитель. Из резиденции мы добрались служебной машиной до станции, а дальше Арден вызвал такси. – И жить же где-то там надо, и кормежка всякая.
– Да, лишние расходы, – тут же переобулся Арден. – Если можно уже в этом году, да еще и дома!
– Да и выросла уже такая кобыла! Кровь с молоком, – горделиво продолжал водитель, а потом голос его подобрел. – Правда, бояшка еще совсем.
И Арден поддержал снова: ежели кровь с молоком, чего же тянуть?
Так они и говорили ни о чем: водителю вовсе, кажется, не нужен был собеседник, и он просто болтал в пустоту, чтобы скрасить дорогу. По трассе он летел быстро, мягко и уверенно заходя в повороты, а в городе тянулся вместе с другими машинами и цокал языком всякий раз, как кто-то буксовал на обледенелых сопках.
– А эта твоя, – водитель кивнул на меня и перешел на заговорщический шепот, – чего такая снулая? Или тебя, сынок, Полуночь с рыбой свела?
Арден подавился воздухом и закашлялся, поэтому я сказала вместо него:
– А внучка ваша сама чего хочет-то?
Водитель засмеялся и махнул рукой:
– Да кто же спрашивает! Мелкая еще, мозгов как у корюшки.
И, когда предыдущая машина кое-как вползла на горку, лихо вдавил газ.
Бенера жила на самой вершине Ястребиной сопки. По правде, я не слышала, чтобы ястребы залетали в город: зачем бы, когда вокруг столько пустых, свободных от шумных людей земель? Верхушка холма была вся засажена ухоженными яркими тисами, а на дальнем склоне медленно угасало старое, давно заброшенное университетское кладбище.
На подъеме не строились: там угловатым серпантином лежала дорога и стояло единственное кафе с широкой застекленной террасой. Вид, наверное, потрясающий, – город как на ладони, во все стороны просматриваются меандры Змеицы, а сверху нависает мерцающая радиовышка, выкрашенная красно-белым. Вокруг дорога завивалась спиралью, и все облепившие ее домики были низенькие и цветные, как на открытках.
