Я же мечтала об этом, не так ли? Я же хотела, чтобы он просто уехал навсегда и оставил меня в покое; и пусть клятва оставляет мне право искать встречи, я буду пустоголовой дурочкой, если осмелюсь на это. Я буду жить свою тихую жизнь, я вернусь обратно на вечерку, а лет через десять открою свою крошечную мастерскую. И квартиру куплю с балконом, с которого видно цветные лестницы Огица, и буду пить там кофе с пахучими плюшками из булочной на верхней площади.
Моя ласка уснет навсегда, и я стану свободной. Без придуманной чужой волей дороги, без глупых ожиданий, без страха, без… всего. Я же так хотела этого! Почему же теперь мне все время
Надо отдать ему должное: Арден ни на чем не настаивал. Он вообще, кажется, возомнил себя прекрасным романтичным рыцарем, который готов по-джентльменски ждать, пока дама станет готова. Он не позволял себе ни давления, ни уговоров, ни даже намеков; только смотрел иногда потемневшим взглядом и как-то тоскливо.
Впрочем, возможно, я зря слишком уж хорошо о нем думаю. Может быть, он был, как все мальчишки, немного трусоват и не слишком в себе уверен и маскировал это за мнимым благородством.
Так или иначе, мы почти все время проводили вместе; Арден, если не занимался бессмысленным кипячением на Летлиму, много шутил, выпендривался со всякими сложными странными заклинаниями и рассказывал мне тихонько сказки, – как все сказки на изначальном языке, они были про смысл жизни, или про смерть, или про предназначение. Я доделала-таки свой артефакт с александритовой пылью и повесила его ему на шею.
С ним хорошо было никуда не торопиться. Суетливый, тревожный мир вокруг, в котором кого-то убили и был какой-то Крысиный Король, оставался за запертой дверью – и мгновенно растворялся, как скрывшееся за поворотом несбывшееся. Внутри были мягкие, медленные сумерки, желтоватый свет ламп и танцующие в нем пылинки, тишина и будто случайные невесомые прикосновения.
Я никогда не считала себя особенно тактильной, но Ардена было приятно щупать: и бесконечно переплетать волосы, и разбирать знаки заклинательских татуировок, и просто невзначай скользить ладонями по спине, чувствуя, как мгновенно напрягаются мышцы. Арден и вовсе, кажется, решил наверстать все шесть лет и трогал меня при каждой удобной возможности, – то гладил шею, то дразнил соски, то подолгу, с чувством, целовал и прикусывал пальцы.
В постели с ним было и хорошо, и смешно – порой так, что в какой-то момент пришлось запретить ему шутить (в ответ на это, правда, Арден сделал такое торжественно-серьезное лицо, что стало еще смешнее). Ему нравилось разводить меня на какие-нибудь шумные, невоздержанные реакции, и это почти превратилось в соревнование: он делал руками всякое, а я старательно сцепляла зубы и делала вид, что все вот это неприличное – оно вообще не со мной.
Когда-то давно, еще на первом курсе, девчонки шутили, что в любовники надо выбирать музыкантов или заклинателей. Не то чтобы мне было с чем сравнить, но зерно истины в этом, видимо, есть.
– Ты очень красивая, – восхищенно выдыхал Арден.
Я знала, конечно, что это подходящий случаю комплимент. Но он звучал ужасно искренне, и это было очень приятно.
Мне и самой нравилось его изучать, а еще больше – дразнить, доводя до края и вдруг останавливаясь: Арден ругался страшными словами, но был при этом доволен, как искупавшийся в мяте кот. Еще я первая попробовала ртом; оказалось страшно неудобно, а еще меня не отпускала мысль о том, как глупо я выгляжу; и все равно интересно.
– Арден, – решительно заявила я как-то вечером, – чего мы ходим все вокруг да около?
– М-м-м? – Он с трудом оторвался от моей груди и сфокусировал взгляд на лице.
– Давай уже как-нибудь… ну… это.
–
Потом ржали, конечно, потому что не смеяться было никак нельзя.
«Это» вышло неловкое. Сначала я ни с того ни с сего застеснялась, как будто до этого мы занимались чем-то исключительно целомудренным, а теперь вдруг на сцену вышла кошмарная порнография. Потом Арден засуетился и попытался натянуть презерватив не той стороной: понадобилось какое-то время, чтобы прекратить безудержный поток дурацких нервных шуток про великое разнообразие других вещей, которые он мог бы в своей жизни перепутать. Когда Арден, наконец, отошел от этого происшествия, выяснилось, что резать ладонь ножом мне не страшно, а засовывать в себя посторонние предметы – очень даже: я начинала нервно отползать и ойкать даже раньше, чем он меня касался.
– Я больше не буду, – покаянно пообещала я. – Зажмурюсь и буду лежать!
Арден пыхтел и страдал.
