Но ты свернул, потому что с другой стороны надрывно выл кладбищенский гуль, и ты уже не можешь спутать его с басистой птицей.
Но ты знаешь гулей, потому что до того выбрал легко шагать вдоль реки.
Но ты прельстился рекой, потому что кто-то – когда-то – прокатил тебя до города на своей лодке…
Следует ли теперь заклеймить корнем зла лодочника, чья дорога была ничуть не короче твоей?
То, что храмовники называют судьбой, – это цепочка причин и следствий, бесконечная, протянутая из прошлого в будущее связь. Она живет в тебе, как ни отбрыкивайся, и каждый узелок на ней делает тебя – тобой; она проросла в тебе, и та лоза давно стала позвоночником; твои глаза – ее бутоны, а пыльца густо размешана в твоей крови.
Кто виноват, что цветы вышли мелкими и синими? Наверное, кто-нибудь; но они уже твои, они уже проросли, и у тебя не будет других: из пройденной дороги не вырезать часть пути, не исправить пропахший сыростью октябрь на пропитанный солнцем август.
Не отменить.
Не вернуться.
Не переделать.
Дорога вьется дальше, и ты делаешь шаг. И еще один, и еще, и еще, и однажды – если будешь достаточно смел – ты бежишь среди звезд, чтобы поймать свое завтра и свою судьбу.
– Наверное, он ей выл, – вдруг сказал Арден, и лицо его одеревенело. – Конрад, твоей Трис.
Я пожала плечами. Мне не хотелось говорить о них.
– Так не должно быть. Пара – это не сумасшествие, и эта связь не должна… вот так. Ты не перестанешь быть собой, если почуешь меня.
Я вцепилась в артефакт и покачала головой. Все это хорошо на словах; все это просто, пока не о тебе.
Арден вздохнул, а потом вдруг улыбнулся:
– Когда оракул сказала, что я найду тебя в Амрау, родители страшно поругались.
Я нахмурилась.
– Потому что Амрау – дыра и тебе не подходит провинциальная девица?
– Тьфу на тебя, – фыркнул Арден и нежно щелкнул меня по лбу. – Дурашка. Отец говорил, что мы должны немедленно поехать в Амрау. А мама – что ноги ее там не будет, а мне стоит поехать куда-нибудь на юг и не возвращаться никогда.
Я скривилась:
– Не сумасшествие, говоришь?
– Ну… вряд ли большее, чем другие.
Артефакт Трис бросила в лесу: то ли специально выкинула, то ли просто забыла забрать. За ним отправили лис, и уже поздним вечером они вернулись обратно с большим цинковым коробом, заполненным смесью мелкого песка и каменной соли.
Я ожидала, что мастер Ламба вновь вспомнит о секретности, и исследовать артефакт будут в тишине и за закрытыми дверями. Но меня все-таки пригласили: утром, когда на небе еще не загорелось и следа позднего зимнего рассвета, в комнату постучали.
Арден прошлепал босыми ногами к двери, даже, кажется, не открыв глаз.
Я попыталась закопаться глубже в одеяло и под шумок заползти на нагретую половину кровати.
– Если вас не затруднит, – мелодично сказал из коридора совершенно бодрый голос Долы, ассистентки мастера Ламбы, – мы будем рады видеть вас в лаборатории.
Кажется, я оделась даже быстрее, чем проснулась, а пуговки на рукавах рубашки застегивала уже в лифте.
В лаборатории были полный свет и толпа, – судя по виду некоторых из собравшихся и количеству круглых кофейных пятен на чертежах, у артефакторов Волчьей Службы выдалась насыщенная ночь.
– Поразительно, – восхищался мастер Ламба, вывешивая на огромную доску увеличенный снимок одного из узлов, – просто потрясающая вещь!.. Только посмотрите на соотношение Бразелы в квадрате 4–6!..
Он подскакивал на месте, забавно перепрыгивая с ноги на ногу, и от этого длинные полы мятого пиджака хлопали его по коленям. Пенсне с множеством линз трепыхало ими, как стрекозиными крылышками.
Артефакт лежал в центре стола, бережно разобранный по схеме. Нашли его, видимо, в грязи и разбитым: вокруг корпуса выстроилась батарея растворителей, щеток и салфеток, а рядом с раскрошенным рутиловым кварцем лежал в качестве образца другой, целый и незначительно хуже качеством.
Наверное, нагревшись, он протопил собой снег.
Артефакт был похож – и одновременно не похож – на мой. Медный круг, с заключенной в стекло ртутью в центре; но часть камней заменена другими, и знаки иные, чем у меня. Сделан он был аккуратно и точно, и вместе с тем с явными ученическими ошибками, вроде криво выполненной ободковой закрепки. Все они на схеме были безжалостно обведены красным маркером.
С другой стороны, обработка самих камней была точнейшая, и сами камни отобраны со знанием дела: ничего гретого, ничего тонированного, ничего леченого, и даже бирюза – натуральная, что огромная редкость даже в профессиональных мастерских.
– Такое ощущение, что материалы готовил один человек, а собирал артефакт другой, – шепотом сказала я Доле, которая невозмутимо варила на крошечной конфорке целую кастрюлю кофе.
– Так и есть, – она тряхнула головой, – подождите немного. Как только придет Летлима, начнется брифинг. Сделать вам?..
– Да, спасибо.
Она столовским черпаком плюхнула в кружку кофе и протянула ее мне.
