Долгая ночь полностью

– Э-не, не передергивай. Я тебя никуда не сводил, я бежал навстречу своей паре и радовался, сука, нашей будущей невероятной любви! Что ты в панику впала – это уже не моя ответственность. Это я просил Рича тебе выть, но ты совсем оглохла от истерики, чтобы слушаться хоть бы и волков, не так ли? Это я чуть не сдох там у этой чертовой реки, когда ты, идиотка, туда сиганула. Меня парни держали втроем, чтобы я не нырнул! Это я нашел твоего отца по оттенку запаха, чтобы он хоть с дерева тебя снял, пока ты на хрен не закоченела там. Как меня ломало потом, знаешь? Нет? Ну действительно, какое ж тебе до того дело, принцесска! Или, может, рассказать тебе, как классно в шестнадцать лет понять, что твоя заранее обожаемая пара предпочтет сгнить где-нибудь в подворотне, лишь бы тебя не видеть? Рассказать тебе, о чем я думал на той поляне, где исчез твой запах? Что ты по примеру своей дуры-сестрички самоубилась на хер, потому что тебе, я там не знаю, цвет моей шкуры не понравился! Давай, расскажи мне, какой я кромешный мудак. Спорить готов, ничего нового не скажешь. Я себе уже все это сказал в триста раз злее, когда думал, что я тебя убил. Думаешь, мне просто тут шутить с тобой, Кесса? Мне очень, очень сложно.

Подумать только. Ему очень сложно!..

– Мне в кошмарах до сих пор снится, как ты в эту реку… и я смотрю в воду, смотрю, грызу лед, а ни хрена не происходит. Вода да лед, лед да вода, а маленькое тельце где-то там ударило о камушек, приложило башкой, и тюк… там же не череп, а так, скорлупка, его ногтем, по-моему, сломать можно. Лис внутри кричит и горит, мы с ним горим, Кесса, как от каленого, сука, железа, меня все вокруг уговаривают его держать, чтобы не сдохнуть и не остаться однодушником, а мне плевать, понимаешь? Я смотрю на это каждую ночь, закрываю глаза – и смотрю, как вода эта белая, и лед, и ма-а-аленькое такое красное пятно.

У него было страшное лицо, просто страшное. И тени под глазами – черные и глубокие, как болотные бочаги.

Я сглотнула, хотела что-то сказать, но Арден заговорил глухо:

– Знаешь, сколько я придумал вариантов твоей мучительной смерти, пока ты шлялась невесть где? У тебя тут была всякая жизнь, веселье, учеба, какие-нибудь там приключения. А я два года не мог обращаться, потому что лис скулил и отказывался выходить. Потом начал, конечно, и я решил смотреть лисьи сны. Знаешь, что снится лисам? Преимущественно жратва, всякие там мышки, зайчики. И я иногда сплю, во сне вижу, как что-то жую, и лису спокойненько так, а во мне бьется паника, что это я ем тебя.

– Вообще-то я вовсе не…

– Или, думаешь, маме твоей легко? Похоронила одну дочь, а вторая выкинула вот это! Она вся поседела, Кесса, и вся высохла, как старуха. Как считаешь, о чем думает твой отец, когда пишет моему очередное бессмысленное письмо с подтекстом – не почувствовал ли я случаем твоей смерти? Мы пообещали, конечно, сообщить. Но можем и забыть, знаешь ли, от горя, если я тоже двину. Или, может, хочешь знать, что учудил твой милый братец? Он отказался от Охоты, Кесса! Ему почти шестнадцать, а он хочет уехать к лунным и посылает всех, кто говорит с ним о зверях!

– Это его дело, к тому же…

– Помолчи уж, ладно? «Его дело»… Сидишь здесь, развлекаешься и даже знать не хочешь, сколько горя ты сотворила, самовлюбленная девчонка! Ну испугалась ты когда-то, бывает. Убежала даже, ладно, подростковый возраст. Но потом!.. Кесса, прошло шесть лет. Не полгода, не год, не два. Шесть! Неужели за это время в тебе так и не проснулся мозг, чтобы ты догадалась вернуться? Поговорить по-человечески! Разобраться рационально, головой, что убить тебя – это последнее, чего я бы хотел. Я ведь готов принять тебя, помочь тебе, да хоть по голове гладить, что скажешь! А ты… тьфу.

– Знаешь, Арден, – медленно сказала я, поднимаясь со стула и берясь за ручку двери, – по-моему, ты меня не простил. И, знаешь… не надо.

Стоило бы дверью треснуть так, чтобы осыпалась вся штукатурка, а сверху прибежали соседи выяснять, кто стрелял.

Стоило бы – но я не стала.

Я могла бы, конечно, что-нибудь ответить. Что-нибудь резкое, истеричное, с надрывом в голосе и внутренней драмой, такое горькое, с кислым послевкусием, с запахом лука, от которого морщит нос и слезятся глаза.

Я могла бы рассказать, как веселилась все эти шесть лет. Рассказать про… приключения. У меня ведь были приключения, не так ли? Много, много приключений; правда, все больше таких, о которых не пишут в подростковой прозе.