Долгая ночь полностью

Кошмаров было… достаточно, самого разного содержания. В одних я бежала бегом, в других с трудом пятилась, в третьих лежала, замороженная и бессловесная. Иногда получалось бороться и драть чужие мышцы когтями до самой кости, но чаще я лишь вхолостую щелкала зубами, пока кто-то – черная неузнаваемая фигура – отрывал мне лапы по одной.

Но кончалось все всегда одинаково. Холодной водой, заливающейся в пасть, душащей и слепящей. Ледяными плитами, с треском сходящимися над головой.

Кошмары мучили меня и во сне, и наяву. Мне мерещились вещи, меня дергало от резких звуков, а случайное прикосновение в толпе могло вызвать удушающую панику. «Кажется, у меня едет крыша», – решила я в момент просветления.

На мозгоправа денег было жалко. К тому же я боялась, что мне выпишут какие-нибудь ужасные таблетки, из-за которых я останусь совсем уж овощем.

По совету случайной знакомой, чье имя я уже успешно забыла, я купила книжку – что-то там про терапию мысли. Там было много красивых слов о том, какая эта восхитительная методика, научно обоснованная, действенная и все такое. Заключалась она, грубо говоря, в том, чтобы вести себя рационально.

В какой-то мере это даже помогало. Скажем, я довольно быстро перестала оглядываться на припаркованные автомобили: рационально я вполне понимала, что они сами по себе не наедут на меня и не сожрут, потому что такого машины пока не умеют.

Но от кошмаров – и от накрывающего с головой страха – это не помогало. По правде говоря, скорее сделало хуже: постоянно проверяя себя на адекватность, я совсем перестала понимать, насколько могу себе верить.

Дело в том, что книга учила, как быть с беспочвенными страхами. Позавчера книга предложила бы мне рационально признать, что Арден не планирует делать со мной ничего ужасного; увы, мне трудно было в это поверить, потому что ужасное уже случалось.

Как быть с этим – об этом в книге ничего не было.

Правда, там вроде бы была какая-то вторая часть. Но ее на том книжном развале не продавали.

Глупости это все.

Я нормальная уже; нормальная. Все это прошло, все закончилось; эти ворота закрылись; этот путь давно заметен снегом. Я ушла другой дорогой, ушла далеко, и другая дорога привела меня в другие места.

Вот, что важно. Вот и все.

Не знаю, сколько я так сидела, убеждая себя непонятно в чем, но в какой-то момент в дверь в комнату робко постучали.

Я не запиралась: здесь не было замка. Но вламываться в комнату гость не спешил, и пришлось вылезать из лисьих одеял, вставать и открывать самой.

Это был, конечно же, Арден. Он мялся в коридоре и выглядел мягче, чем тогда, на кухне.

– Кесса… извини. Я не должен был на тебя кричать. Давай… обсудим?

– Ты не кричал, – спокойно (надеюсь, спокойно) сказала я. – Мы, можно сказать, дискутировали. Все в порядке. Тема закрыта. Передай мне, пожалуйста, книги.

Он опять смотрел на меня глазами побитой собаки, причем била, видимо, я – ногами и гвоздодером. Наконец медленно кивнул и вышел на кухню.

Я поправила волосы и приняла независимый вид.

Арден принес авоську целиком, перебрал книги на весу; четыре передал мне по одной, а две запихнул себе под мышку.

– Кесса…

– Я все изучу, – торопливо перебила я, – постараюсь быть полезной делу. Может быть, мастер задавал какие-то конкретные вопросы?

– Нет. Нет, ничего. Только сказал, что оставил закладки.

– Хорошо. Буду держать тебя в курсе.

И я закрыла дверь раньше, чем он успел еще что-нибудь сказать.

В людской природе – эгоизм; как мы ни пытаемся играться в эмпатию, притворяться, будто нам интересны чужие чувства, казаться самим себе благородными и великолепными, все это рассыпается карточным домиком, стоит только немножечко ковырнуть.

Даже слово такое придумали – «человечность». И решили, будто она и есть то, что объединяет лунных, колдунов и двоедушников. Мы разные, мол, по своей силе, по вере, по тому, что слышим в ночной тишине, но есть же спрятанная глубоко внутри суть, к которой обращаются слова, и в этой сути мы – человеки и умеем видеть друг друга.

Красивая глупая сказка.

Легко быть этичным, когда тебе есть откуда; когда ты твердо стоишь на ногах, когда спокоен, силен, в конце концов – здоров. Тогда ты легко бросаешься дурацким словом «этика», точно знаешь, как правильно, видишь в фигурах вокруг людей и признаешь, будто их мысли и порывы ничем не отличаются от твоих. Пока ты силен, тебе легко уважать. Легко быть «взрослым» и «выше этого», легко сочувствовать, легко поддерживать.

Но когда тебе больно, – о, это совсем другая история.

Своя шкура ближе что к телу, что к душе. И если в ней дырка, если из нее толчками выплескивается бурая кровь, если рваные края раны гноятся, а струпья лопаются – тебе становится вдруг все равно, что кого-то рядом с тобой ткнули каким-нибудь ножиком.

Мы, может быть, в чем-то и люди. Но звери мы абсолютно во всем.