Она надела на себя человеческое лицо, и все равно ласка сквозила в каждом ее движении – отточенном, грациозном и в то же время суетливо-бессмысленном. Бледно-желтые, выцветающие от возраста глаза, острый нос, морщинки-лапки в уголках глаз. Длинная жидкая коса – вместо идеальной прически, с которой я видела ее раньше, – наполовину состояла из седины, грязно-теплой, палевой, а бесформенное платье на ней было металлически-серое, и это создавало странную, какофоничную дисгармонию, будто одну половину фотографии проявили вчера черно-белой, а вторую половину забыли под стеклом на пару лет, отчего она вся изжелтела.
– Доброе утро, – спокойно сказала она, пока я пыталась осознать ее присутствие в комнате.
Вообще-то я заперлась вечером. И спала всегда чутко, тревожно: в квартире меня всегда будил первый трамвай.
– Я говорила: любая дорога приведет тебя к ласкам. Жаль, что мы потеряли столько времени.
Она говорила доброжелательно, даже, пожалуй, тепло, тоном всеми любимой учительницы младшей школы, к которой дети бегают на переменках обниматься. При этом у нее было такое лицо, будто по выходным этих самых детей она варит в котле с морковью и луком, регулярно помешивая и снимая пенки с бульона.
Что ей говорить, было совершенно не ясно. Голова все еще была мутноватой, и я часто-часто моргала, будто пытаясь сморгнуть это неуместное видение вместе с остатками сна.
– Здесь, в резиденции, принято просыпаться рано, – с укоризной сказала она.
Я нашла взглядом часы. Восемь пятнадцать: обычно я просыпалась раньше, но новое место и избыток впечатлений придавили меня к кровати. Да и Важица говорила, что завтрак с шести до одиннадцати, приходи, когда хочешь, – куда мне торопиться?
Лежать под этим взглядом было неуютно. Вставать и сверкать ночной рубахой в цветочек – тоже.
– Что вы здесь делаете? – наконец кое-как сообразила я.
– Жду тебя, разумеется. Надо сказать, – ласка картинно сверилась с наручными часами, – ты не слишком торопилась. Конечно, эти сорок пять минут не имеют значения в масштабе уже потерянного времени, но в будущем, я надеюсь, ты станешь более пунктуальна. Тебе хватит десяти минут, чтобы собраться?
Ее голос убаюкивал. Я сначала машинально кивнула и лишь затем спохватилась:
– Куда?
– Полагаю, сегодня мы исправим мою ошибку.
Конечно же, она говорила это только для того, чтобы я ей что-то сказала. Конечно же, это была глупая, топорная, прямо в лоб направленная манипуляция, – но я все равно переспросила:
– Какую еще ошибку?
Матильда улыбнулась: я знаю, мол, что ты поняла, но я все равно победила.
– Видишь ли, дорогая… ласок не так уж много. И так вышло, что я привыкла к определенному типажу. К бойким, задорным ребятам, которым тесно в обычной жизни. Я не учла, что ласке свойственно быть осторожной и хотеть сделать все по-своему. Я просто покажу тебе, что значит быть лаской на самом деле.
Я молчала, и Матильда вздохнула:
– Это ни к чему тебя не обязывает. Впрочем, ты ведь уже пришла к нам, не так ли? Много времени потеряно, но Полуночью отмерено больше. Собирайся. Ты не пожалеешь об этом.
До своей Охоты я толком не слышала о ласках.
Амрау – крошечный город; там скудные поля, старый кедровый лес и выдохшееся лаловое месторождение, из которого до сих выбирают понемногу грязноватую красную шпинель. Со времен хутора и заказника там живут белки, на размеренную провинциальную жизнь съехались мыши, козлы и бобры, есть выдры, лебеди, целый один ворон и даже рыба – молоденькая щучка, для которой у пологого берега сделали затон с мелкой водой. Хищники приезжали раз в год, в начале осени, в олений охотничий дом, и видела я их разве что издалека; а сова и вовсе была лишь однажды, когда умерла Ара.
В школе, конечно, изучают зверей: как положено, про каждого говорят только хорошее, и про некоторых хорошего получается много, а про некоторых – от силы на пару строк. Мы заучивали имена волков, чтобы тут же их забыть, и читали Большую Сотню сперва в издании для малышей, со стишками и картинками, потом в детском, с портретами и короткими рассказами, а потом и в серьезном, с мелкими буквами и кучей фамилий.
Так, я могла навскидку вспомнить немало ученых-воронов, храмовников-снегирей, учителей-медведей, воинов-росомах и всех остальных, и для всей сотни в моей памяти жили тройки ключевых слов: волки – это воля, опора и лидерство, лисы – чутье, правда и служение, а мыши – уют, семья и достаточность.
Ласок в этом списке не было. Мы не учили ни их символов, ни их имен. Но сами ласки их, конечно, знали, и за тяжелой бронированной дверью минус второго этажа, после узкого, обитого металлическими щитами коридора со смотровыми окнами, за еще парой дверей был парадный, полный кичливого самолюбования, весь в мраморе и серебре холл.
Все стены здесь были увешаны портретами без подписей. Рядом с кожаным диваном – выгравированная в металле карта мира. Напротив входа пустующий ресепшен с кофемашиной и многоэтажной конструкцией из чашек, а над ними – гигантский, в два человеческих роста, кинжал с обмотанной черным шнуром рукоятью.
На его лезвии выбито:
«ЦЕЛЬ. ТАЙНА».
