Долгая ночь полностью

Важица, пожилая мышь, полная и мягкая на вид, охала, ахала и бесконечно переживала. Тот факт, что «милый мальчик» наконец нашел свою беглую пару, вызвал у нее настоящую бурю вопросов и переживаний; прибавить к этому то, что Арден выпросил-таки вторую комнату, и мальчик стал не только «милый», но и «бедный». Я была при этом «очаровательная девочка», но говорилось это как-то неодобрительно, с укоризной.

Мол, если такая очаровательная, могла бы и дать, что уж ты прямо!..

Арден поглядывал на меня с беспокойством: видимо, ожидал, что я начну ругаться и отчаянно пропагандировать окружающим свободу выбора. Но в своем квохтанье Важица была почему-то очень похожа на Ливи, и это было смешно и по-своему мило.

– Мне кажется, я не понравилась твоей маме, – шепотом сказала я за ужином, когда мы разведывали столовую в подвале. Там было людно, но очень тихо, только звякали вилки.

– Не волнуйся. – Арден махнул рукой. – Ей никто не нравится.

– Не то чтобы я волновалась.

Я насупилась, Арден прищурился, но ничего не сказал.

Лимит по разговорам был, похоже, совершенно исчерпан. Мы уже наговорили друг другу порядочно вещей, многие из которых, возможно, вообще не стоило произносить вслух; в этом было что-то странно-теплое и вместе с тем горячечно-неловкое.

Мы говорим ведь, бывает, совсем не то, что думаем. А думаем… пусть тот, кто об одном и том же всегда думает одно и то же, первым кинет в меня камень. В разное время я могла бы говорить совершенно разные вещи, и все они были бы совершенной правдой.

Я не хочу, конечно, быть с ним. Это совершенно мне не нужно. Я не хочу ни этой судьбы, ни этой парности; я выбрала для себя другую дорогу, и не выбрала даже, нет – я проложила ее сама, через грязь, через бурелом, через много страшных, холодных ночей, через отчаяние, через страх, через боль. Эта дорога и эта история – все это теперь я; они впечатались в меня, вросли, они стали мной, и все это никак нельзя теперь отменить.

Если я поведусь сейчас на эти улыбки, на глупые шутки, на все то, что делают мальчики, когда стараются заинтересовать девочку… Полуночь с тем, кто он такой на самом деле под этим всем – и понравится ли мне это открытие; не это важно. Если я сверну туда снова, это будет предательством всего того, что я уже сделала. Это будет признание: да, я действительно глупая, глупая девчонка, которая сама не знает, чего хочет, которая всех запутала и всполошила, а потом решила отыграть все обратно.

Да и как это отыграть? Даже если, допустим, захочется. Я не смогу забыть все это – и он не сможет. Это ясно как день; это уже в нас. Мы такие, какие есть, потому что все это было. Закрыть глаза – значит попробовать перестать быть собой, значит попробовать казаться кем-то другим. Это глупо, и смысла никакого в том нет.

И вместе с тем я, конечно, хочу этого. Потому что мне нравится, как он смеется, и цветы его нравятся, и как он переплетает свои пальцы с моими, и как жмурится, когда я плету ему косички. И потому что я сама с ним какая-то другая – легче, веселее, мягче, – и эта я тоже как будто немного лучше.

Немного счастливее.

Я смотрю на него – и вижу все то, что могло бы быть. Все то, что не сбылось по воле рока и из-за принятых в спешке решений.

Я вижу это – и мне отчего-то хочется спасти из этого хоть что-нибудь.

Это все прошло; эти ворота закрылись; этот путь давно заметен снегом. Я ушла совсем другой дорогой, я ушла далеко, и другая дорога привела меня в совсем другие места. Я лучше других знаю, что есть вещи несовместимые: не связать в одну жизнь мечту об артефакторике и семейный очаг, дальнюю дорогу и родительский дом, мою свободу и этот смех. Не бывает, чтобы рядом – закованная в лед река и пляс стрекоз над летним лугом; ты выбираешь что-то одно, а что-то другое остается туманным маревом несбывшегося.

Я знаю это. Но иногда очень хочу не знать.

Это все, наверное, пустые эмоции. Я, может быть, перенервничала и теперь, как любит говорить Арден, «неадекватна». И все равно я не хотела разговаривать ни про отрубленные головы, ни про мертвых покупательниц, ни про невозможных многодушников, ни про артефакты, ни про свою вмерзшую в лед сестру, ни даже про Волчьих Советников; мы сдали посуду, а в лифте Арден опередил меня и нажал вместо 4 – Л.

И мы стояли там, наверху, в крошечной стеклянной проходной у затопленной темнотой летной площадки, и смотрели в черный неприветливый лес и кривые тени на снегу. По дороге, разгрызая снег, ехала тяжелая машина с квадратным кузовом и тонированными стеклами, а следы за ней заметались сами собой, будто кто-то невидимый распушал обратно снежинки, приглаживал их и усыпал еловыми иголками.