Долгая ночь полностью

Семья или не семья, но этаж производил гнетущее впечатление. Огромные пространства, какое-то оборудование, масса артефактов и даже огромный шкаф вычислительной машины, – все это дышало сметами с большим количеством нулей, и вместе с тем здесь было пронзительно пусто. Нам встретились, помимо стрелков, лишь сердитая молодая женщина с перфокартами и еще две девушки, перешептывающиеся о чем-то и все время хихикающие.

Матильда, однако, цвела. Она была здесь, похоже, и правда дома. Она говорила о том, как поднимала из запустения тайную службу – без подробностей, витиеватыми формулировками, но с многозначительным лицом.

И еще о том, как велик мир и как мудра Полуночь, которая, как водится, никогда, никогда не ошибается.

Наконец мы вернулись обратно в холл, и Матильда сделала черный кофе без сахара и торжественно вручила его мне. Я пригубила – гадость – и все-таки спросила:

– Откуда вы вообще знаете, что Король существует?

– Мы же проходили через историческую комнату, – удивилась Матильда. – Есть множество свидетельств, артефактов, упоминаний в самых разных источниках. Это научный факт, моя дорогая.

Желтая седина в ее волосах казалась особенно бледной. И она была вся вдруг не властной лаской, тенью-за-Волчьим-Советом, Хранительницей-чего-то-там, а нелюдимой, зашоренной женщиной, упивающейся видениями своего грандиозного прошлого.

– Это было давно, – как могла мягко сказала я. – Какая теперь-то разница?

Она рассмеялась. В пустом парадном холле это звучало глухо, каркающе.

Смех оборвался резко.

– Прошлое продолжается, – неожиданно четко сказала Матильда. – Ты дурочка, если думаешь, будто его можно вычеркнуть. Пусть Крысиный Король умер, но его хвосты живы, а его следы хранят тепло. Ты же ласка, милая. Ты же должна понимать!

Увы, я была неправильной лаской. Еще несколько лет назад я выяснила, что Охоту, увы, никак нельзя отменить; как нет никакой уголовной статьи за «украденного» зверя, или, по крайней мере, она такая секретная, что о ней не просочилось даже глупых слухов и детских страшилок. Так бывает, говорят, что ты ловишь кого-то совсем тебе неподходящего, – но это теперь твоя судьба, и вот эта дорога, какая ни есть, – вся теперь твоя.

– Ты настоящая ласка, – сказала Матильда, будто услышав мои мысли. – Мы знаем о тебе почти все. Ты, конечно же, наша. Подумай сама: сколько всего ты сделала ради своих целей? Вспомни, сколько хранишь секретов – таких секретов, за которые убивают. Или скажешь, не ты исхитрилась заморочить головы лисам? Или скажешь, что особенно думала над средствами? Или вот этот мальчик, Арден. Он ведь проникся твоими словами, не так ли? Он уже видит тебя как бедную девочку, принес таких глупых клятв, что его бедная мама бьется головой об стену, и даже обещал тебе каких-то там денег. Скажешь, это все была не ты?

– Я ему не врала!

– Нет, разумеется, нет. Но ты ведь добилась, чего хотела?

Это была какая-то вывернутая логика, и я только открыла рот и закрыла, не найдя, что сказать.

А Матильда продолжала, и ее щипящий голос ввинчивался сверлом где-то между глаз:

– Мы не врем, милая. Вернее, так: мы, конечно же, врем, когда другого выхода совсем не остается. Но почти всегда достаточно одной из правд… А правд у нас очень много. Знаешь ли ты, что делает ласку – лаской?

– Полагаю, видовая принадлежность зверя?

– Смешно! Зверь – это всего лишь зверь, моя милая. Куда важнее то, почему он тебя выбрал. Что есть в тебе такого, что Полуночь дала тебе ласку? Полуночь не ошибается, никогда не ошибается. Мы знаем о тебе многое, а она – все! И знаешь, каких людей любят ласки? Ласка выбирает тех, кто не останавливается. Тех, кто видит цель и идет к ней любыми путями. Тех, кто не разжимает челюсти. Мне можешь говорить что угодно, но себя не обманывай: действительно ли ты думаешь, что ласка попалась тебе зря?

Я молчала. А Матильда сказала вкрадчиво:

– Только здесь ты сможешь быть собой. Среди ласок. Потому что мы все такие, как ты. Потому что я могу дать тебе смысл.

Я отставила кружку с едва тронутым кофе:

– До свидания.

Вверх лифт полз почему-то медленнее, чем вниз.

Пилиньк! Закрываются двери. Гудит где-то внизу, под ногами, машина, с едва слышным скрежетом проворачивается колесо, натягиваются тросы, и кабина вздрагивает.

Пилиньк! Загорается лампочка: минус первый этаж. Открываются двери, но на площадке пусто; должно быть, здесь устали ждать и ушли по лестнице.

Я ведь так боялась ее. Я так боялась ее все это время. Я читала про ласок с внутренней дрожью, с нелепым, удушающим ужасом, будто из плохо пропечатанных букв коротенькой газетной заметки на меня смотрели ее глаза. Она мелькала в газетах, и цепкий взгляд преследовал меня, и на улице потом мерещилась ее фигура.

Когда она приходила забирать из мастерской корону, я подглядывала из-за шторы, сама не знаю зачем. Я не боялась, что она меня узнает, или почует, или что будет скандал. Я просто не могла не смотреть, потому что пока я ее вижу, я знаю, где она. А если не вижу, – значит, будто бы где угодно.