Третьего слова на кинжале не было.
Пока лифт ехал вниз, мне все казалось: я тону. Погружаюсь и вязну. И здесь, в этом пустынном холле, противоестественно пропахшем горьковатым кофейным духом, мне отчаянно не хватало воздуха.
После побега мне, конечно, было интересно про ласок – кому бы не было? И я вызнавала про них понемногу, где получалось: то в библиотечной книге, то в газетной заметке, то в выпуске новостей, в которых нет-нет да мелькало в кадре знакомое лицо.
Оттуда я знала, что у ласок есть какие-то свои, закрытые для всех других зверей структуры, включенные в Службы старших из Волчьих Советников. И что упоминают ласок в каких-то таких контекстах, что от них бросает в дрожь: по большей части когда кто-то умер какой-то смертью, которую невозможно представить натуральной и вместе с тем нельзя объяснить.
Правда, все эти истории были худшими образчиками желтой прессы. Да и вошедший в холл молодой мужчина, с которым приветливо поздоровалась Матильда, не казался чудовищем во плоти. И кофе был совершенно обычный, не слишком даже хороший – кофе как кофе.
Когда я жила в Новом Гитебе, там был зенит Охоты, и я наблюдала издалека, как вереница подростков кланяется Принцессе Полуночи и взмывает в горящее цветными огнями ночное небо.
Как они бегут там, среди призрачных силуэтов зверей, – неразличимые, туманные, дикие.
Как озаряется вспышкой ночь, когда человек становится зверем.
В газетах потом напечатали сводку: что поймано, мол, тринадцать куриц, двадцать четыре овцы, два орла, пять ящериц, лось, перепелка, медведь и горностай, а вот волков, увы, ни одного не поймали. И в том списке – довольно длинном – была ласка. Но я, как ни старалась, ее не вспомнила.
– Принято думать, будто ласки – они ласковые, – задумчиво сказала Матильда, убирая чашку на поднос для грязной посуды. – Это хорошая для нас, полезная мысль, потому что она очень глупая. Если хочешь знать мое мнение, ласка – важнейший из зверей, после волков, разумеется. Ты же знаешь, что весь клан ласок принес клятвы Большому Волку?
Я пожала плечами. Именно этого я не знала, – но глупых историй про прошлое начиталась достаточно, хотя и были они по большей части об истории клановых войн.
Ласки были крошечным кланом, меньше семи десятков зверей, от этого они и не попали в Большую Сотню. Сейчас, должно быть, во всем Лесу найдется от силы три дюжины ласок. И тем не менее во времена клановых войн ласки, говорят, контролировали все еловые склоны на востоке, а вассальным кланам дозволяли жить на своих территориях.
Правда, все это было давно. За это время немудрено и ласок с ежами перепутать.
– Это и твоя клятва тоже, Кесса, – мурчащим голосом сказала Матильда. – Это великая клятва, большое обязательство на крови, которое нельзя прервать смертью. А знаешь, о чем она?
Я снова пожала плечами. Если Матильда думала, что ее слова хоть как-нибудь вдохновляют на свершения, она заблуждалась: с каждой минутой сбежать хотелось все сильнее.
– Ты знаешь? – с нажимом спросила она.
– Нет, – вынужденно сказала я, глядя в сторону.
Шнурок, которым обмотали гигантский кинжал, был шелковый, плоский, как лента, и среди черных ниток плясали узорами серые, складываясь в витые символы. Пришлось прищуриться, чтобы их разглядеть.
Я поняла раньше, чем она сказала:
– Это клятва убить Крысиного Короля.
Третьим словом в шнурок было многократно вписано и всякий раз перечеркнуто: «ХВОСТ».
Матильда рассказывала долго, красиво. Про великую миссию; про оплот государственности; про наследие предков и заветы Полуночи. Про избранность Большим Волком, про нависшую над Лесом – она почему-то все время говорила про Лес, как будто застряла там, во временах трехсотлетней давности, – опасность и чуть ли не про долг перед родиной.
Вот они, причины быть правильной лаской: либо то, что это очень интересно, либо то, что очень надо. И почему же мне действительно не хочется?
Собеседник Матильде был, кажется, не особенно нужен. Первое время она все пыталась как-то вовлечь меня в разговор, но, разумеется, не преуспела. Затем, решив, что я молчунья, перешла в лекционный режим.
Мы прошли по этажу немного: длинный коридор с однотипными дверями без табличек. Матильда толкала то одну дверь, то другую; показала мне большой зал с картотекой и огромной схемой на стене, как в детективных сериалах; познакомила с двумя юношами, упражнявшимися в тире с передвижными мишенями; провела через комнату с яркой диорамой. В одном зале было оборудовано нечто, больше всего похожее на музей Крысиного Короля: на стене там шел какой-то фильм без звука, который никто не смотрел.
– Ласки – это семья, – с чувством говорила Матильда. Я не могла представить, чтобы эти слова значили бы хоть что-то хорошее. – Нас немного, и мы сплочены вокруг Волчьего Совета. Мы – опора порядка. Могла ли я представить девочкой, что…
